— Хорошо... — шептали его губы после каждого нового взрыва. — Очень хорошо...
Шесть дней назад Ожогин сам лично сообщил на «большую землю» о том, что город запружен воинскими частями: на кладбище расположились танковые части, прибывшие своим ходом с запада; на вокзале все пути забиты эшелонами с военным грузом; на бывший гражданский аэродром, рядом со стадионом, с неделю назад перебазировалось большое соединение тяжелых бомбардировщиков; в тупике, за элеватором, укрытый маскировочными сетями, стоит состав цистерн с горючим.
Друзья с нетерпением поджидали сталинских соколов, и вот они сейчас добросовестно, со свойственной советским людям деловитостью хозяйничали над городом.
От радостною сознания, что врагу наносится удар в уязвимое место, Никита Родионович забыл даже об опасности, которой подвергался сам, оставаясь в саду. Дом Клебера был расположен недалеко от кладбища, и бомбы падали очень близко. Лишь когда послышался особенно зловещий и до жути близкий рев в воздухе, Ожогин выскочил из беседки и прыгнул в отрытую рядом узкую щель. В первое мгновение он даже не почувствовал под собой что-то мягкое. Было не до этого. Земля задрожала, и невероятной силы взрыв потряс воздух. Посыпались комья земли, щепки... Только стряхнув с себя весь этот мусор, Ожогин понял, что лежит на ком-то. Под ним был человек. Никита Родионович попытался подняться из щели, но вблизи вновь ухнули два разрыва, и он невольно снова опустился. А когда гул самолетов стал удаляться, Ожогин, наконец, спросил:
— Кто вы?
— Это... это я, господин Ожогин... Конец, видно, пришел, — пробормотал Клебер.
— Вам-то еще не конец, — усмехнулся Никита Родионович, — а что касается вашего дома, то, кажется, ему действительно капут.
— А? Что? — спросил Клебер.
— Я говорю, — громко сказал Ожогин, — что в ваш дом, очевидно, бомба угораздила...
— Вы что? Бросьте шутить! — и Клебер вскочил на ноги.