Щель находилась в глубине сада, и дом был закрыт частыми деревьями.
Бомбовозы рокотали где-то над окраиной города, взрывы прекратились. Постреливали одиночные зенитки. Ожогин и Клебер вылезли из щели и направились к дому.
Предположение Никиты Родионовича подтвердилось: двухэтажный особняк превратился в груду развалин...
Несколько минут Клебер находился в состоянии полного оцепенения. Он как-то тупо смотрел в одну точку, а потом вдруг заговорил, захлебываясь:
— Картины... картины... бронза... ковры... хрусталь.. Я собирал два года. Всю Белоруссию облазил... мне это стоило сил... я подвергал жизнь опасности... я хотел... я... я, — и, схватив себя за горло, Клебер дико, исступленно захохотал.
В наступившей тишине дикий смех заставил Ожогина вздрогнуть.
А Клебер хохотал, подняв руки к небу, издавая нечленораздельные звуки. Потом, перебравшись через развалины дома и угрожая кому-то кулаком, он устремился по заваленному грудами щебня тротуару вдоль улицы.
— Рехнулся, — сказал вслух Ожогин. — Будете знать, что такое война и как она может обернуться...
Пока Никита Родионович лазил по развалинам с нетвердой надеждой обнаружить что-нибудь из своих вещей, подошел Грязнов.
— Вот это да, — обрадовался он, — а я прямо с ума сходил, все беспокоился, что с вами. Как вы спаслись?