— Дерево без ветра не гнется, — улыбнулся Саткынбай и безо всяких колебаний решил выложить перед стариком всю свою историю. Чего таиться, когда жизнь его столько раз была в руках Ширмата.
Он рассказал все от начала до конца: с того самого дня, когда они с братом, захватив небольшой запас золотых монет, бежали за границу, заметая и путая следы, до сегодняшнего дня. Он ничего не утаил.
И чем больше говорил Саткынбай, тем легче становилось на душе, будто спадала какая-то тяжесть. Теперь он не один. Теперь их уже двое. Ширмат, умудренный опытом, поможет устроиться, поддержит, даст умный совет.
Ширмат слушал молча и не прерывал гостя. Он, кажется, весь превратился в слух, но глаза его, когда-то полные жизни, сейчас почему-то оставались холодными, неподвижными, полуприкрытыми. Если бы он не поглаживал одной рукой другую руку, его можно было бы принять за спящего.
Старик выждал немного, не скажет ли еще чего-нибудь Саткынбай, и спросил:
— Все?
— Все... Почти все, — поправился Саткынбай. — Подробности можно рассказать и после. Еще успею.
— Уходи, — тихо, но решительно сказал Ширмат и показал рукой на дверь. Рука его дрожала. — Уходи, откуда пришел... Когда волк теряет зубы, он больше не выходит на промысел. Я расквитался с советской властью за свои грехи, отбыл свое и сидеть еще раз не имею желания. Прежнего Ширмата нет... Есть старый, больной Ширмат, который должен умереть спокойно дома. Уходи скорее, — повысил он голос, — а не то позову зятя, он живет рядом...
Все мысли вылетели из головы гостя. В сердце вскипела ярость, спазмы сдавили горло, нечем стало дышать, затряслись руки. Саткынбай готов был вскочить, броситься на эту живую развалину. Но в окно лился яркий дневной свет, и Ширмат спокойно, без страха смотрел на гостя прищуренным взглядом. Он чувствовал свою силу.
Саткынбай, сдерживая бешеный гнев, поднялся и лишь в дверях прошипел сквозь зубы: