— А, главное, ногти, товарищ Споткай... Ногти... Ни у одного рабочего не видел я таких ногтей, — таинственно поглядывая по сторонам, дудел лесник. Мое молчание он принял за колебание и старался убедить меня в основательности своих подозрений. А я, слушая его, думал, кого из бойцов послать на розыски неизвестного. Остановился на Вишневецком, портрет которого вы сегодня видели в нашем ленинском уголке. Замечательный боец, в колхозе председателем сейчас работает и, пишут, неплохо. Он умеет распутать любой след.
Через полчаса вслед за Вишневецким выехал с заставы и я. Еду переменным аллюром, прислушиваюсь. А птицы, как назло, знай, дерут глотки, как оглашенные. То кукушка кому-то года отсчитывает, то дятел стукнет по коре, то пролетит, как бомбовоз, черный тетерев, то лес огласится предсмертным криком какой-нибудь зазевавшейся пичуги, схваченной лесным стервятником.
Скоро до моего слуха донесся глухой топот. Я остановил коня. Навстречу кто-то ехал. Я свернул с дороги и спрятался за деревья. Вдруг из густых зарослей выскочил Жучок без седока.
„Эге, — подумал я, — значит, Егор Иванович не зря так напирал на ногти незнакомца. Вишневецкий выследил липового сезонника и требует подкрепления“.
Нужно вам сказать, что пограничные кони не только возят нас, но, когда это нужно, выполняют обязанности посыльных: если боец, выследив нарушителя, видит, что одному его не взять, он пишет донесение, сует записку в седло или под уздечку, и лошадь одна мчится на заставу.
Возвращаться на заставу не хотелось. Это отняло бы лишних пятнадцать-двадцать минут. Лучше перехватить коня и узнать, в чем дело.
И вот тут случилось самое интересное. Жучок, который на заставе все время бегал за мной, теперь даже и не посмотрел на меня.
Почуяв, что его хотят поймать, он свернул на край дороги и промчался мимо меня как стрела.
„Что такое? Не узнал, что ли, дуралей?“
— Жучок! Жучок! Что ты, чортова голова! Жучок, сахар! — кричу я ему.