Меня, меня, как подлого раба,
Плетями бить!
На утешение няни, пытающейся доказать, что слуги испытывают такую же боль, как господа, Бертрада отвечает:
Неправда, няня! Тело у рабов
Болит от плети, а у благородных
Душа, а это в триста раз больней! (л. 7)
За свою обиду, за смерть Энцио Бертрада мстит мужу средствами, принятыми в том же феодальном мире, жертвой которого стали ее любовь и счастье, тайными интригами и заговорами, коварством и притворством. Она притворяется влюбленной в Гонтрана, чтобы вовлечь его в заговор против герцога. Во время последнего пира, перед тем как бросить в лицо мужу обвинение в подлом убийстве Энцио, Бертрада забавляется влюбленностью Алессио, не забывая, однако, напомнить ему о расстоянии между хозяйкой замка и пажом, обязанным ей повиноваться. В образе Бертрады наглядно и последовательно выступил сравнительно новый в эпическом творчестве Брюсова принцип социально-исторической обусловленности характера. Он был далеко не нов для русской литературы, в которой господствовал после Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Но в конце XIX века символисты решительно восстали против него, как и против критерия жизненной правды в искусстве. Для Брюсова-прозаика и драматурга после зловещей утопии новелл из сборника "Земная ось", после роковой обреченности пьесы "Земля", даже после "Огненного ангела", с характерным для этого романа двойным планом повествования, возвращение к Пушкину оказалось возвращением к критическому реализму. "Бертрада" -- произведение незавершенное, написанное неровно, но вполне реалистическое. Разумеется, не может быть никакого сравнения между гениальной глубиной и полнотой, с которыми проник в прошлое человеческого общества Пушкин, и масштабами брюсовской "Бертрады". Брюсов ограничил конфликт своей драмы рамками самой феодальной среды. Народ не присутствует в его пьесе даже в качестве пассивной силы, как не присутствует он и в окончательной редакции "Огненного ангела".
Мир романского средневековья, изображенный в драме, не был лично, в силу непосредственных жизненных впечатлений, так близок Брюсову, как готическая Германия, глубоко поразившая его после посещения Кельнского собора, либо императорский Рим, гражданином которого Брюсов столь живо ощутил себя на развалинах Форума. Не давала эта среда и достаточно благодарного материала для непримиримого, трагического столкновения двух укладов, двух миров -- старого и нового. Именно такого столкновения Брюсов упорно и настойчиво искал в прошлом, накануне "великих событий 10-х годов", как назвал он в своей публицистике мировую войну и Октябрьскую революцию. Торжество Бертрады, которым, по всей видимости, должна была закончиться драма, ничего бы не изменило в окружающем ее мире неравенства и насилия. Можно предположить, что такая развязка действия не удовлетворяла Брюсова и послужила главной причиной его охлаждения к своему замыслу. Но изучая сложный и противоречивый путь Брюсова-художника от декадентского импрессионизма и формализма, от воинствующей защиты чистого искусства к революционно-героическому идеалу в поэзии и к правдивому воспроизведению великих поворотов истории в прозе, нельзя пройти мимо "Бертрады".
Источники текста :
РГБ, ф. 386, карт. 34, ед. хр. 14, 30 лл.