И Рафаэль, и Данте, и Шекспир!
И думать ты могла, что я томиться буду
Или у ног твоих беспомощно рыдать!
Стихи риторичны, напыщены, но даже это характерно, потому что другие соратники Надсона именно риторики боялись всего больше (хотя и пользовались ею неумеренно, только в несколько ином обличий). Мережковскому хотелось риторики, чтобы яркостью и звонкостью ее порвать тот бесцветный, беззвучный туман, в который заволочена была жизнь русского общества 80-х годов.
Вторая книга стихов Мережковского, "Символы" (1892 г.), замечательна разносторонностью своих тем. Пушкин и античная трагедия, Эдгар По и Бодлер, древний Рим и Франциск Ассизский, трагизм повседневного и поэзия города, все то, что должно было через десять-пятнадцать лет занять все умы, заполонить все книги, уже намечено в этом сборнике. То был первый дар Мережковского на алтарь той "вселенской культуры", служителем которой он признает себя и в самых последних своих статьях... В то же время были Мережковским начаты "Вечные Спутники", -- "портреты из всемирной литературы".
"Символы" были книгой предчувствий. Мережковский предугадывал в ней наступление иной эпохи, более живой. По своему обыкновению, придавая совершающимся вокруг него событиям титанический облик, он писал:
Грядите, новые пророки,
Грядите, вещие певцы,
Еще неведомые миру!
(Наше русское "возрождение" 90-х годов представлялось ему чем-то вроде великого "Возрождения" XVI в., как позднее великий развал, последовавший за нашей революцией, предощущал он как конец вселенной, как близость "второго пришествия".)