Валерий Брюсов. Мой Пушкин. Статьи, исследования наблюдения
М.--Л., Государственное издательство, 1929
Давно обращено внимание на поразительное разнообразие творчества Пушкина. Он пробовал свои силы во всех "родах" поэзии, старался перенять все формы, выработанные на Западе, словно спешил проложить для новой русской литературы просеки по всем направлениям. Своим "Домиком в Коломне" Пушкин хотел усвоить русской поэзии тот род шутливой романтической поэмы, который в те годы имел особенный успех в Англии и во Франции. Если в "Евгении Онегине" Пушкин до известной степени подражал "Дон-Жуану", то для "Домика в Коломне" он имел перед собой, как образцы, "Беппо" Байрона и "Намуну" Альфреда де-Мюссе.
Все три поэмы, Байрона, Мюссе и Пушкина, написаны строфами. Общий тон во всех трех один и тот же: легкой шутки; ко всему, чего касается рассказ, авторы относятся с насмешкой, но тем большую силу получают отдельные замечания, сказанные серьезно и грустно. На каждом шагу авторы прерывают свой рассказ то вводными замечаниями, то длинными неожиданными отступлениями, словно забывают свой сюжет, говорят о вещах совершенно посторонних и возвращаются к рассказу каким-нибудь восклицанием, как, например, у Мюссе: "Où diable en suis-je doncl" (Ср. у Пушкина в Путешествии Онегина: "А где, бишь, мой рассказ несвязный?") Постоянно авторы выступают перед читателем, так сказать, из-за спины своих персонажей, говорят от первого лица, охотно сообщают о самих себе разные интимные подробности, превращают эпический рассказ то в лирику, то в газетный фельетон, то в дружескую болтовню.
Такая форма была очень по душе поэтам 20-х и 30-х годов XIX века. Она открывала им возможность под видом шутки высказать много такого, что иные из них не решились бы сказать прямо. Она отвечала их романтической жажде во всем свободно проявлять свою личность. Наконец, смешивая в одно все условные "роды" лжеклассической поэзии, эта форма сама требовала от поэта, чтобы он руководился не правилами пиитики, но личным вкусом и тактом. Сохранить свое достоинство среди постоянных шуток, не стать ни надоедливым, ни вульгарным, оставаясь занимательным, -- такова задача, которая вставала перед авторами подобных поэм; если ее удавалось разрешить Байрону, Мюссе и Пушкину, то далеко не всегда -- их подражателям.
Если сравнивать "Беппо" и "Домик в Коломне" строфу за строфой, то местами повесть Пушкина кажется прямым подражанием, почти переводом. Как не узнать октав "Домика в Коломне" в таких, например, строфах Байрона:
"Пользуясь первой попавшейся рифмой из словаря Уокера, я приплетаю ее к моему блуждающему стиху, а за неимением подходящей не брезгаю и худшей и не обращаю внимания, как бы то следовало, на коварство критиков. Я бы даже был не прочь снизойти до прозы, но стихи более в моде, и вот я их и сочиняю". (Стр. LII.)
"Но возвращаюсь,-- снова возвращаюсь. Чорт возьми, нить этого рассказа постоянно выскальзывает из моих рук; он довольно медленно подвигается вперед, потому что я должен сообразоваться с требованиями строфы: я начал в этой стихотворной форме, не могу ее теперь произвольно изменить и должен сохранить такт и напев, как общественные певцы. Но если я, наконец, не справлюсь с настоящим размером, то изберу себе другой, как только будет досуг". (Стр. LXI1I.)
Но, конечно, было бы в высшей степени несправедливо ставить эту близость в вину Пушкину. Здесь мы имеем дело с тем свободным заимствованием, когда поэт чужое претворяет в свое. Так Вергилий подражал Гомеру; так все античные поэты подражали своим предшественникам, оставаясь вполне оригинальными. К тому же самая форма шутливой поэмы, хотя и была разработана романтиками, вовсе не была их изобретением: ее можно найти у старых итальянских поэтов, у Вольтера и др. И А. де-Мюссе, в "Намуне", предвидя упрек в подражательности, заранее ответил своим критикам:
Byron, me direz-vous, m'a servi de modèle.