Vous ne savez donc pas qu'il imitait Pulci.
У Пушкина, как и у его предшественников, большая часть отступлений сгруппирована в первой половине поэмы. В этих отступлениях всего характернее сказалась разница трех поэтов, или, вернее, трех стран. Всего разнообразнее отступления Байрона; он говорит не только о "cavaliers servants" и о соусах для рыбы, но и о свободе печати и пера, о Habeas Corpus, о парламентских прениях, которые дороги поэту, "если не затягиваются слишком долго", о "небольших волнениях", которые "имеют целью показать, что Англия -- свободная страна", и т. д. У Мюссе все отступления вращаются около вопросов любви. Он жестоко осмеивает французское лицемерие, противопоставляет Манон Леско, "столь истинно человечную", Элоизе, этой "пустой тени", славит Дон-Жуана с его "тремя тысячами женщин" и т. д. Внимание Пушкина почти исключительно занято вопросами литературы.
В самом деле, вся первая половина повести Пушкина (стр. I--XXI) говорит только о литературных делах и, к сожалению, о литературных дрязгах своего времени. Сначала с остроумной шутливостью и с поразительной меткостью он делает характеристику разных размеров стиха, бывших наиболее обычными в его время: четырехстопного ямба, гекзаметра, александрийского стиха, октавы. Тут же он бросает несколько острых замечаний о романтизме. Однако скоро приходят ему на память его "журнальные приятели", и он, пожалуй, больше, чем следовало бы, отводит места в своих октавах "углу Северной пчелы", пресловутой "телогрейке". {См. вариант строфы XV. Пушкин намекает на выражение Ивана Киреевского "душегрейка новейшего уныния", которое было подхвачено журналами своего времени и постоянно, с насмешкой, повторялось в разных статьях.} Московским журналам и тем критикам, "наехав" на которых поэту не оставалось ничего другого, как пригласить их к обеду. {В этом выражении можно видеть намек на светские отношения Пушкина к Булгарину и к ему подобным.} Эти строфы (XV--XXII), которые, впрочем, сам Пушкин и не напечатал, остаются горестным свидетельством, как больно ощущал он ту травлю, которую предприняли против него в те годы критики и которую он старался презирать. Может быть, изображая современный ему "литературный табор", Пушкин не без горечи написал от первого лица:
И там себе мы возимся в грязи,
Торгуемся, бранимся так, что любо...
Несомненно, что, создавая эти вступительные строфы своей повести, Пушкин имел в виду и читателей, для которых литературные интересы стояли на первом плане. Чтобы шутить над "стихом александрийским", над "цезурой на второй стопе" или над "рифмой наглагольной", надо быть уверенным, что читатели поймут эти термины и интересуются этими вопросами. Местами Пушкин требует от своего читателя прямо редкое знание стихотворной техники. Чтобы вполне почувствовать октаву, которую Пушкин решается "пустить на пе", или ту, где он говорит о "господине Копе", надо знать, как мало в русском языке соответствующих рифм и какой tour de force сделан поэтом, когда он отважился поставить эти слова на конце своего стиха.
Вторая половина повести занята собственно рассказом. Пушкин ко времени создания "Домика в Коломне" разочаровался в эффектных сюжетах, которыми он увлекался, когда писал "Кавказского пленника", "Бахчисарайский фонтан" и отчасти "Цыган". Понемногу он пришел к убеждению, что все низменное и ничтожное столь же может быть содержанием поэтического создания, как возвышенное и трагическое. В "Путешествии" Онегина, которое писалось за год или за два до "Домика в Коломне", уже есть замечательная в этом отношении строфа
Порой дождливою намедни
Я завернул на скотный двор...
Позднее, в "Медном всаднике", Пушкин избрал своим героем бедного Евгения, а в "Родословной моего героя" вступил в знаменательный спор с критиком: