Тримарин. Иван Федорович, я едва осмеливаюсь переступить порог вашего дома.
Мстинский. Садитесь.
Тримарин. Благодарю вас. Мой друг уже должен был передать вам, до какой степени я скорблю о том несчастном происшествии, которое случилось вчера. Дело в том, что со мной случаются маленькие приступы, когда я не отдаю себе отчета в том, что говорю. Те слова не имели никакого смысла, и я узнал об них только по рассказам сторонних лиц. Поверьте, я в отчаянье, что мог их произнести.
Мстинский. Знаете, с такой болезнью все же лучше сидеть дома.
Тримарин. Видите ли, я никак не мог думать, что произойдет что-либо подобное. Правда, в моей жизни подобные случаи были, раза два, да! но точно скажу, два раза, не более. Но это было, когда я оставался один в своей комнате, после утомительных занятий. Доктора это объясняют чрезмерной впечатлительностью, извините. И это было несколько лет назад, и потом давно не повторялось. Я думал, что совершенно излечился. Я не мог ожидать, что что-либо подобное произойдет в ярко освещенном зале, в обществе, в присутствии других. Во всяком случае, мне остается только принести вам свое искреннее сожаление обо всем происшедшем.
Мстинский. Так-то оно так, но видите ли, дочь мою вы обидели при других.
Тримарин. Укажите мне, что я должен сделать, и я с радостью это исполню. Сегодня я был у m-me Иволгиной и объяснил ей все происшедшее. Потом я приехал к вам и свидетельствую вам свое глубочайшее уважение и к вам и к вашей дочери.
Мстинский. Что же мне с вами делать? Как говорится, повинную голову меч не сечет. А все-таки, принимая во внимание, что после вчерашней истории начнут болтать. Эх, молодой человек, вам-то легко извиняться и кланяться, а мне-то как отцу каково!
Тримарин. Милый Иван Федорович. Я не знаю, уместно ли говорить об этом сейчас. Но чтобы доказать вам, как я глубоко уважаю Мару Ивановну, чтобы вновь показать вам, что мои слова были -- безумие, я теперь, когда уже имею ваше прощение, имею честь просить у вас руку вашей дочери.
Мстинский. Что-о?