Царица гордая на нем.
Ответа нет на наши вопросы. Тайну своей поэмы Пушкин унес с собой.
Мы даже не знаем, хотел ли Пушкин свою поэму продолжать и окончить. В одном из первоначальных набросков Пушкин влагает в уста своего Алексея Иваныча такие слова: "Я предлагал ** сделать из этого поэму, он было начал, да бросил". Из этого можно заключить, что Пушкин предполагал включить в повесть поэму в форме отрывка. Однако то самое обстоятельство, что в 1835 году Пушкин возвратился к замыслу, давно им оставленному, дает право предположить, что он намеревался обработать и закончить свою поэму о Клеопатре. Кроме того, в списке книг, доставленных Пушкину 15 августа 1836 года книжным магазином Беллизара, {См. "Искры", 1909 г., No 45.} читаем: "Cléopâtre, 2 vol., 18 R-bles".
IV
Две составные части "Египетских ночей", поэма из древней жизни и повесть из жизни современной, были написаны Пушкиным в разное время.
Поэма была написана еще в Михайловском, в 1824--1825 гг. вероятно, под влиянием чтения Аврелия Виктора. Пушкин сам приводит, в одном из первоначальных набросков, то место Аврелия Виктора, которое поразило его: "Haec tantae libidinis fuit ut saepe prostiterit, tantae pulchritudinis ut multi noctem illius morte emirint". {Рассказ о Клеопатре входит в книгу Аврелия Виктора "О знаменитых людях Рима" (De vins illustribus urbis Romae, cap. LXXXVI). Вот он полностью: "Клеопатра" дочь египетского царя Птоломея, прогнанная к Цезарю своим братом и супругом, Птоломеем, которого хотела лишить царства, вошла в Александрию благодаря междоусобной войне; будучи красива и вступив в связь с Цезарем, она добилась от него царства Птоломея и его убиения. Была она так сластолюбива, что часто продавалась, и так прекрасна, что многие покупали ее ночь ценой смерти. Позднее, соединившись с Антонием и вместе с ним побежденная, она в его гробнице, сделав вид, что приносит жертвы его тени, погибла, припустив к себе аспидов". Заметим, однако, что новейшая критика книгу "De viris illustribus" не признает произведением Аврелия Виктора, которому несомненно принадлежит сочинение "De Caesaribus". (См. M. Schanz, Geschichte der römischen Litteratur, München, 1905--1907).} Стихотворение не было закончено Пушкиным и оставалось в его бумагах лет десять, до 1835 года, когда он вернулся к мысли о торге Клеопатры. В этом году Пушкин задумал вставить свою поэму в рамки повести из современной жизни.
Трудно определить с несомненностью, почему Пушкин пришел к такому решению. Мы полагаем, что он хотел разительнее сопоставить мир древний и мир современный. Но, может быть, к этому решению привело его и желание сложить с себя, как с автора, долю ответственности. Он намеревался вложить свою поэму в уста рассказчика (Алексея Иваныча) или импровизатора подобно тому, как "Скупого рыцаря" приписал несуществующему Ченстону или свои повести назвал "Повестями Белкина". Кроме того, изображаемые им салонные разговоры о смысле поэмы давали ему возможность до некоторой степени смягчить ее впечатление.
До нас дошел в двух вариантах отрывок из начатой повести, где изображается разговор в салоне княгини Д. Один из гостей рассказывает о Клеопатре и ее условии и передает поэму на эту тему, написанную его знакомым, поэтом. Гости обсуждают "египетский анекдот", высказывая о нем различные, в общем весьма легкомысленные суждения. Но сам рассказчик задает, "голосом вдруг изменившимся", одной из присутствующих дам вопрос, согласится ли она повторить условия Клеопатры. Услышав ответ утвердительный, он встает и тотчас исчезает... На этом рассказ обрывается. Повидимому, дальше должно было следовать повторение "египетского анекдота" в современных условиях жизни.
Однако Пушкин не стал продолжать этой повести, но начал другую. Может быть, ему показался слишком искусственным тот прием, которым он вводил в рассказ поэму о Клеопатре. В новой повести (начало которой тоже сохранилось в двух вариантах) поэму импровизирует перед собравшейся светской публикой заезжий итальянец. Повесть также осталась неконченной и обрывается на импровизации... Хотел ли Пушкин в дальнейшем повторить светские толки об условии Клеопатры, была ли должна импровизация итальянца повести к повторению в Петербурге "страстного торга", -- неизвестно.
Вторая повесть начата по плану гораздо более широкому, нежели первая. В первых трех написанных главах сколько-нибудь охарактеризованы только два лица: Чарский и импровизатор. Самая завязка рассказа должна была, повидимому, следовать за импровизацией, так что мы имеем едва половину повести. В написанных главах только сопоставлены два мира, античный и современный. Выводы из их сопостановления еще предстояло сделать.