Другой любимый прием Тютчева, которым, впрочем, он пользовался реже, состоит в сопоставлении предметов, по-видимому, совершенно разнородных, и в стремлении найти между ними сокровенную связь. Характерно в этом отношении его стихотворение "Так здесь-то суждено нам было". Тютчев изображает всю роскошь южной страны, "где вечный блеск и ранний цвет", и где "поздних, бледных роз дыханьем декабрьский воздух разогрет", - и в этом краю, который он сам в другом месте назвал "раем", изображает последнее прощание двух любящих... Tот же прием находим мы в стихотворениях "Маl'aria" и "Пламя рдеет, пламя пышет". Встречаем мы его и в отдельных выражениях, где это приводит к так называемой "оксюморности". Так, Тютчев говорит, что "в волшебном сне он узнал" много "неведомых лиц", что ветер "понятным" языком твердит о "непонятной" муке и т. д.
Самая форма стиха у Тютчева, при первом взгляде, кажется небрежной. Но это впечатление ошибочное. За исключением немногих (преимущественно написанных на политические злобы дня), большинство стихотворений Тютчева облечено в очень изысканные метры. Напомним, например, стихи "Грустный вид и грустный час". При беглом чтении не замечаешь в их построении ничего особенного. Лишь потом открываешь тайну прелести их формы. В них средние два стиха первой строфы (3-й и 4-й) рифмуются со средними стихами второй строфы (9-м и 10-м). Притом, чтобы ухо уловило это созвучие, разделенное четырьмя стихами, Тютчев выбрал рифмы особенно полные, в которых согласованы не только буквы после ударяемой гласной, но и предыдущая согласная (которую французы называют consonne d'appui [ Опорная согласная -- франц. ]): "гробовой - живой", тумана - Лемана". Примерами не менее утонченного построения могут служить стихотворения: "Поэзия", "Вдали от солнца и природы", "Слезы людские, о слезы людскиe", "Двум сестрам", "Венеция", "Первый лист", "Кончен пир, умолкли хоры".
Не меньше изысканности у Тютчева и в самом строении стиха. Он с величайшей заботливостью применял в своей поэзии все те вторичные средства изобразительности, которые были хорошо знакомы поэтам античным, но которыми пренебрегают многие из выдающихся современных поэтов. Так, он охотно употреблял внутренние рифмы и ассонансы, например: "В какой-то неге онеменья ", "И ветры свис тели и пели валы", "Кто скрылся , зарылся в цветах?", "И без вою и без бою ", "Под вами немые , глухие гроба", " Неодолим , неудержим ", " Неистощимые , неисчислимые " и т. п. Понимал Тютчев и то значение, какое имеют в стихах аллитерации. Вот несколько более ярких примеров: "Как пл яшут п ы л инки в п о л дневных л учах", " В етрило в есело з в учало", "Объятый н егой н очи", " С ладкий с умрак полу с онья", " Т ихий, т омный, благовонный", " З емля з еленела"... Эта заботливость приводила Тютчева иногда к настоящим звукоподражаниям, как, например, в стихах: " К ругом, к а к к им валы , зв уч али скалы ", "Хл ещ ет, св ищ ет и ревет", "Блеск и движение, гр охот и гр ом...
Все это делает Тютчева одним из величайших мастеров русского стиха, "учителем поэзии для поэтов", как выразился А. Горнфельд. В поэзии Тютчева русский стих достиг той утонченности, той "эфирной высоты" (слова Фета), которая до него не была известна. Рядом с Пушкиным, создателем у нас истинно классической поэзии, Тютчев стоит как великий мастер и родоначальник поэзии намеков. У Тютчева не было настоящих преемников, можно назвать лишь одного Фета, который, впрочем, развился без его непосредственного влияния. Только в конце XIX века нашлись у Тютчева истинные последователи, которые восприняли его заветы и попытались приблизиться к совершенству им созданных образцов.
Комментарии
Полное название: "Далекие и близкие. Статьи и заметки о русских поэтах от Тютчева до наших дней" (М., Книгоиздательство "Скорпион", 1912). Книга вышла в октябре 1911 г. тиражом 2000 экземпляров. Брюсов составил ее из статей и рецензий, большей частью первоначально опубликованных в журналах "Весы", "Мир искусства", "Новый путь", "Русский архив", "Русская мысль". "Здесь и статьи юбилейные, - писал он о своей книге в предисловии к ней, - и разборы отдельных, частных вопросов, и некрологи, и простые рецензии".
Интересная и важная своими конкретными оценками, книга Брюсова "Далекие и близкие" содержит в себе характеристики современника современных ему поэтов и их предшественников и вместе с тем дает представление о литературно-эстетических взглядах ее автора в их развитии. По своему типу она в какой-то мере стоит в одном ряду с такими книгами, как "Арабески" (М., 1911) А. Белого, "По звездам" (Пб., 1909) и "Борозды и межи" (М., 1916) В. Иванова, "Русские символисты" (М., 1910) Эллиса, "Книга отражений" (Пб., 1909) и "Вторая книга отражений" (Пб., 1909) И. Анненского, "Книга о русских поэтах последнего десятилетия" под ред. М. Гофмана (Пб. - М., 1909), сборники статей Г. Чулкова. См. общую характеристику книги "Далекие и близкие" во вступ. статье.
Отклики печати на "Далекие и близкие" были немногочисленными. Либеральные журналы встретили книгу сдержанным одобрением. "Небольшие заметки В. Брюсова о поэзии и поэтах последних лет, - писал анонимный рецензент "Нового журнала для всех" (1912, No 1), - стоят обширных писаний иного критика. Строгий ценитель чужого творчества, В. Брюсов и к себе предъявляет не меньшие требования. Поэтому каждая строка его книги носит печать серьезной мысли и вдумчивой работы; его приговоры всегда вески, а его замечания, в которых чувствуется изысканный художник, поражают уместностью и глубиной". Как наиболее значительные в книге, выделены статьи о Тютчеве, Фете, Бальмонте, Мережковском, Иванове и Белом. По мнению рецензента, книга Брюсова "дает очень много: в ней нашли отклик не только творчество важнейших поэтов ближайшего десятилетия, но и выступления второстепенных, порой вовсе безвестных авторов".
"Книга г. Брюсова, - замечал В.Е. Чешихин-Ветринский в "Вестнике Европы" (1912, No 2), - действительно очень интересна, как сборник отзывов современника-модерниста о поэтах, с одной стороны предшествовавших модернизму, которых модернисты считают своими непосредственными учителями, с другой - о самих модернистах". Продолжая разбор "Далеких и близких", рецензент "Вестника Европы" писал далее: "Критические этюды и заметки г. Брюсова написаны со свойственной ему сжатостью и некоторой сухостью. Четко вырисованы линии и контуры портретов, но не хватает увлекающей страсти и очаровывающих красок. <...> Вопреки <...> заявлению автора о "единстве точки зрения на поэзию", именно этого единства, кажется нам, лишена его книга. Ахиллесова пята критических очерков г. Брюсова - в том, что он уже не верит в то, что составляло душу русского символизма: в реальную возможность проникновения поэтическим вдохновением в сокровенную сущность вещей. <...> Он предъявляет поэтам требования и критерии, лежащие вне плоскости мистического интуитивного проникновения в вещи поэтическим полетом вдохновения". Книга Брюсова казалась Чешихину-Ветринскому симптоматичной. В лице ее автора, утверждал он, "модернистско-символическое течение, выдвинувшееся в конце 90-х годов, сдает свои позиции". Приведя слова Брюсова о необходимости создать "поэзию в лучшем смысле слова серьезную, которая, в согласии с современной наукой, развивала бы вопросы важные, волнующие современного человека", рецензент "Вестника Европы" заключает: "Нам кажется все это очень знаменательным, как признак времени, как поворот целой школы литературной на новые пути..."
Ценность книги "Далекие и близкие" была признана и рецензентом народнического "Русского богатства" (1912, No 2; отзыв не подписан). Однако этот журнал видел ее не в конкретных оценках, которые "можно принять или отвергнуть". Книга значительна, - утверждалось в рецензии, - как "показатель того пути, который прошел в развитии своих литературно-эстетических взглядов центральный деятель русского декадентства". Внутреннюю связь статей и заметок Брюсова рецензент видел "не в системе, но в исторической последовательности, не в догме, но в биографии автора", в пути Брюсова, который казался ему "знаменательным". Он согласился с упреками Брюсова молодой поэзии в ее оторванности от жизни. "Наиболее любопытными" автор отзыва о "Далеких и близких" считал характеристики Тютчева, Фета, Случевского.