Беспамятство, как Атлас, давит сушу,
Лишь Музы девственную душу
В пророческих тревожат боги снах...
Таковы, в самых общих чертах, предпосылки поэзии Тютчева, частью несознанные им самим; таковы берега и подводные течения его творчества.
IV
Что касается того внешнего выражения, какое нашла эта поэзия в стихах Тютчева, то прежде всего надо принять во внимание, что он воспитался на образцах немецкой поэзии. Гейне, Ленау, Эйхендорф, отчасти Шиллер и, в очень сильной степени, царь и бог немецкой поэзии Гете, - вот его главные учители. Тютчев ценил Гюго, Ламартина, кое-кого еще из французов, но дух их поэзии, их "манера" были ему чужды. Поэзия Тютчева, в лучших своих созданиях, жива не метафорами и антитезами, как поэзия французская, но целостностью замысла и певучестью строфы, как поэзия немецкая...
У своих русских предшественников Тютчев почти ничему не учился. В ранних его стихах есть влияние Жуковского и, отчасти, Державина; позднее Тютчев кое-что воспринял у Пушкина. Но в целом его стих крайне самостоятелен, своеобычен. У Тютчева совершенно свои приемы творчества и приемы стиха, которые в его время, в начале XIX века, стояли вполне особняком. В этом, может быть, кроется и причина того, что так долго не умели оценить поэзию Тютчева.
Самый любимый и вместе с тем совершенно самостоятельный прием творчества Тютчева состоит в проведении полной параллели между явлениями природы и состояниями души. В стихах Тютчева граница между тем и другим как бы стирается, исчезает, одно неприметно переходит в другое. Нигде не сказалось это так ясно, как в стихотворении "В душном воздухе молчанье", где предчувствие грозы, томление природы, насыщенной электричеством, так странно гармонирует с непонятным волнением девы, у которой "мутится и тоскует" влажный блеск очей. Столь же замечательны в этом отношении стихи "Слезы людские, о слезы людские" и "Дума за думой, волна за волной". Может быть, менее тонко, резче, проведено сравнение в стихотворении "Фонтан". Нередко второй член сравнения у Тютчева опущен, и перед нами только символ, только образ из мира природы, а то, что ему соответствует в мире души, предоставляется угадать. Таковы стихи "Что ты клонишь над водами".
На этом совпадении явлений внешнего мира и мира внутреннего основана особенность эпитетов Тютчева. Пушкин умел определять предметы по их существу; Тютчев стремился их определять по впечатлению, какое они производят в данный миг. Именно этот прием, который теперь назвали бы "импрессионистическим", и придает стихам Тютчева их своеобразное очарование, их магичность.
Сливая внешнее и внутреннее, Тютчев может говорить о "всемирном благовесте солнечных лучей", о "румяном, громком восклицаньи" утреннего луча, о том, как "небо протекло по жилам эфирною струею", как звезды "небесный свод приподняли своими влажными главами", как "живые благовонья бродят в сумрачной тени", как "море баюкает сны тихоструйною волною". Этим объясняется, почему у Тютчева звезды - "чуткие", луна - "магическая", мгла - "очарованная", день - "как бы хрустальный", тьма - "гремящая", стан - "оправлен в магнит", голос жаворонка - "гибкий, резвый", сон - "волшебнонемой", час - "мертвый"; почему у него деревья "поют", воздух "растворен любовью", вершины (дерев) "бредят", лазурь "льется" (на отдыхающее поле), луна "очаровывает мглу". Этим объясняются и странные определения Тютчева в наречиях: край неба "дымно гаснет", что-то порхнуло в окно "дымно-легко, мглисто-лилейно", долина "вьется росисто", дубрава "дрожит широколиственно", фонтаны "брызжут тиховейно", золотой месяц "светит сладко", птицы "реют голосисто" и т. п.