Начался московский период жизни Пушкина. Впрочем, он бывал и в Петербурге и часто уезжал в деревню. В Москве он останавливался или у приятеля-кутилы Соболевского или в меблированных комнатах. В Петербурге трактир Демута прославился тем, что в нем часто стоял Пушкин. Позднее, когда Пушкин женился, А. Я. Булгаков удивлялся, что у Пушкина, который "жил все по трактирам", вдруг завелось хозяйство. Московская жизнь Пушкина была возвращением к разгулу его ранней юности. Он набросился на столичные удовольствия, как давно голодавший. В декабре 1826 года М. П. Погодин записал в дневнике: "У Пушкина! Досадно, что свинья Соболевский свинствует при всех. Досадно, что Пушкин в развращенном виде пришел при Волкове. А осенью 1827 года, когда Пушкин уехал из Петербурга в Михайловское, записал в своем дневнике А. В. Никитенко: "Поэт Пушкин уехал отсюда в деревню. Он проигрался в карты. Говорят, что он в течение двух месяцев ухлопал 18000 рублей. Поведение его не соответствует человеку, говорящему языком богов". К этой же эпохе жизни Пушкина относится характеристика графа М. А. Корфа: "Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в близком знакомстве со всеми трактирщиками, непотребными домами и прелестницами петербургскими, Пушкин представлял тип самого грязного разврата... У него господствовали только две стихии: удовлетворение плотским страстям и поэзия, и в обеих он -- ушел далеко".
В марте 1828 года Пушкин впервые встретился с H. H. Гончаровой. 18 февраля 1831 года, в среду, он женился. Сватовство тянулось долго. Многие потеряли веру, что свадьба когда-либо состоится. Еще 16 февраля 1831 года А. Я. Булгаков писал: "В городе опять начали поговаривать, что Пушкина свадьба расходится. Это скоро должно открыться: среда -- последний день, в который можно венчать. Невеста, сказывают, нездорова... Я думаю, что не для нее одной, но и для него лучше было бы, кабы свадьба разошлась". Тотчас после свадьбы А. Я. Булгаков писал: "Ну, да как будет хороший муж? То-то всех удивит, никто не ожидает, и все сожалеют о ней". 22 февраля был маскарад в Большом театре, на котором были и молодые Пушкины. Любопытные собирались толпой смотреть на них. В марте был у Пушкиных В. И. Туманский. Он писал в письме о H. H. Пушкиной: "Что у нее нет вкуса -- это видно по безобразному ее наряду. Что у нее нет ни опрятности, ни порядка -- о том свидетельствовали запачканные салфетки и скатерти и расстройство мебели и посуды".
Переселившись в Петербург, Пушкины стали бывать "в большом свете". Пушкин далеко не блистал в нем. В гостиной он был неинтересен. "Беседы ровной, систематической, сколько-нибудь связной, -- пишет о нем бар. М. А. Корф,-- у него совсем не было, как не было и дара слова; были только вспышки: резкая острота, злая насмешка, какая-нибудь внезапная поэтическая мысль; но все это лишь урывками, иногда, в добрую минуту, большею же частью или тривиальные общие места, или рассеянное молчание". Кн. П. А. Вяземский, написавший резкие возражения на "Записку" Корфа, решительно отвергает только "тривиальные общие места", но соглашается, что "беседы систематической, может быть, и не было". Брат "Левушка" рассказывает: "Редко можно встретить человека, который бы объяснялся так вяло и так несносно, как Пушкин, когда предмет разговора не занимал его. Но он становился блестяще красноречив, когда дело шло о чем-нибудь близком его душе... Когда он кокетничал женщиною или когда был действительно ею занят, разговор его становился необыкновенно заманчив". А. А. Муханов, напротив, говорит о Пушкине: "Он стократ занимательнее в мужском обществе, нежели в женском, в котором, дробясь беспрестанно на мелочь, он тогда только делается для этих самок понятным". Эти суждения не так противоречат друг другу, как может казаться. Пушкин умел говорить только в своем кругу, в обществе ему было говорить не о чем. Но всегда его речь шла только порывами. Проповедей и лекций, какие записаны у Смирновой, он, конечно, произносить не мог.
В. И. Сафонович оставил нам описание Пушкина на вечерах у Н. К. Загряжской: "На вечера являлся по временам поэт Пушкин. Но он не производил особенного там эффекта, говорил немного, больше о вещах самых обыкновенных. Пушкин составлял какое-то двуличное существо. Он кидался в знать и хотел быть популярным, являлся в салоны и держал себя грязно, искал расположения к себе людей влиятельных и высшего круга и не имел ничего грациозного в манерах и вел себя несколько надменно... Избалованный похвалами своих современников и журналистов, он вносил в свое общество какую-то самоуверенность, которая отталкивала от него знакомых. Он не принадлежал к числу людей, которые могут увлечься откровенностью и задушевностью: всегда в нем видно было стремление быть авторитетом. В высшем кругу это ему не удавалось. Там обыкновенно принимают поэтов и известных артистов совсем с другою целью, и не столько им желают угождать, сколько сами требуют от них угождений. К сожалению, многие подчиняются этому требованию, и едва ли не было заметно это в Пушкине".
На придворных балах Пушкину очень мешало его неумение подчиняться этикету. Ему пришлось выслушать резкий выговор от графа А. X. Бенкендорфа за то, что на балу у французского посла он был во фраке, тогда как все присутствующие были в мундирах (26 января 1830 года). Другой раз он явился в Аничков дворец в мундире, когда следовало во фраке (23 января 1834 года). Большое смятение наделал он еще, приехав однажды в треугольной шляпе, когда следовало в круглой (16 декабря 1833 года). Впоследствии А. О. Смирнова сообщала ему каждый раз особыми записочками, что надевать: мундир или фрак. Впрочем, Корф был прав, говоря, что у Пушкина часто не оказывалось "порядочного фрака". В новом звании камер-юнкера Пушкин представлялся в мундире с чужого плеча, купленном для него после князя Витгенштейна. Известно, что Пушкин был под особым покровительством императора Николая. Бенкендорф писал ему: "Государь заботится о вас совершенно отечески и поручил мне, не как шефу жандармов, а как человеку, которому ему угодно доверять, наблюдать за вами и руководить вас своими советами". Это руководительство состояло, между прочим, в том, что Бенкендорф посылал Пушкину письменные наставления "быть благомыслящим, почувствовать в полной мере великодушное монаршее снисхождение и стремиться учинить себя достойным оного" (22 ноября 1826 года), или "вести себя благородно и пристойно" (13 мая 1827 года). При случае Бенкендорф запрашивал Пушкина (14 октября 1829 года): "Покорнейше прошу вас уведомить меня, по какой причине не изволили вы сдержать данного мне слова", или (17 марта 1830 года): "Поступок (ваш) понуждает меня просить вас о уведомлении меня, какие причины могли вас заставить изменить данному мне слову? Мне весьма приятно будет, если причины, вас побудившие к сему поступку, будут довольно уважительны, чтобы извинить оный". Дело о "Гаврилиаде", возникшее летом 1828 года, едва не стоило Пушкину новой ссылки. Он спасся только тем, что отказался от своего авторства и назвал автором поэмы, тогда уже покойного, стихотворца князя Д. П. Горчакова. Летом 1834 года Пушкин вздумал было выйти в отставку. Это решение вызвало целую бурю. Пушкин смутился и должен был взять отставку обратно. Бенкендорф тогда докладывал государю, что Пушкин "сознается, что просто сделал глупость". Государь положил резолюцию: "Я ему прощаю, но позовите его, чтобы еще раз объяснить ему всю бессмысленность его поведения".
По возвращении Пушкина из ссылки ему заявили, что сочинений его никто рассматривать не будет: "На них нет никакой цензуры, -- писал ему Бенкендорф. -- Государь император сам будет и первым ценителем произведений ваших, и цензором". Действительно, Пушкину возвращали его рукописи с собственноручными пометами государя, и он был убежден, что это мнения Николая Павловича. На деле же рукописи рассматривались в канцелярии Бенкендорфа. Кто-то (имя нам неизвестно) писал на них маленькие, но бойкие и острые рецензийки. Попадались в них, например, такие выражения: "Литературное достоинство ("Бориса Годунова") гораздо ниже, нежели мы ожидали... Некоторые сцены истинно занимательны и народны, но в целом составе нет ничего такого, которое показало бы сильные порывы чувства или пламенное пиитическое воображение. Прекрасных стихов и тирад весьма мало". В этой же канцелярии был выработан и совет, сообщенный Пушкину как личное мнение самого государя: "с нужным очищением переделать комедию свою в историческую повесть или роман наподобие Вальтера Скотта". О "Цыганах" было здесь решено, что "это -- лучшее произведение Пушкина в литературном отношении, вроде Байрона". Государь в своих резолюциях обыкновенно слово в слово повторял эти суждения, иногда только позволяя себе несколько изменить выражения: так, вместо слов -- "чтение сего изящного пиитического творения доставило великое удовольствие", он приказал написать -- "изволил читать с особым удовольствием". В одном тайном донесении Бенкендорф, не скрываясь, писал государю о Пушкине: "Он все-таки порядочный шелопай, но если удастся направить его перо и речи, то это будет выгодно".
Наряду с официальными отношениями другим постоянным источником неприятностей для Пушкина в его петербургской жизни были его денежные дела. Он не только взял жену без приданого, но должен был дать ей приданое. Жизнь на большую ногу стоила дорого. Уходили деньги еще к теще и к тестю. 1832 года Пушкин получал жалованье в 5000 рублей ежегодно. В 1834 году ему было дано правительством в ссуду, на напечатание "Истории пугачевского бунта", 20000 рублей. В 1835 году ссуда была еще не уплачена, и Пушкин опять просил у государя денег, говоря, что у него долгов на 60000 рублей. Ему дали еще 30 000 рублей в ссуду, без процентов. С 1834 года настойчиво и даже нахально начал вымогать деньги муж сестры Пушкина -- Н. И. Павлищев. Сначала он спрашивал долг Л. С. Пушкина, потом стал требовать, чтобы им выделили из Михайловского часть О. С. Пушкиной-Павлищевой. Сам Павлищев приэтом указывает, что Пушкин заплатил за брата 18000 рублей. Михайловское Павлищев оценивал в 70000 рублей и требовал на долю Ольги С. 13 700 рублей. "Я хлопочу о законной, справедливой оценке, -- писал Павлищев,-- потому что действую не за себя, а за Ольгу с сыном и за Льва Сергеевича". Какова была оценка Павлищева, можно судить по тому, что впоследствии Михайловское было куплено опекой для детей Пушкина за 20825 рублей. В ряде бесконечных, то жалобных, то обидчивых писем Павлищев все сбавлял цену и, наконец, соглашался на оценку в 40000 рублей. "Теребят меня без милосердия", писал тогда Пушкин. Он любил разыгрывать роль умелого хозяина, но совершенно терялся в денежных делах. Жена называла его в этом отношении "подурушей". Когда Пушкин умер, во всем доме нашлось едва несколько десятков рублей.
В последние два года жизни Пушкин издавал "Современник". С ним к неприятностям по службе и денежным присоединились еще неприятности журнальные. Цензура всячески притесняла Пушкина. Статьи, которые проходили в других журналах, у него зачеркивались. Сам Пушкин жаловался князю М. А. Дондукову-Корсакову: "Все статьи, поданные мною, пропущены были единственно по вашему снисхождению, ибо А. Л. Крылов (цензор) со всеми статьями, поступившими с моей подписью, относился в Комитет, не решавшись пропустить, что бы это ни было... Двойная цензура отымает у меня так много времени, что журнал мой не может выходить в положенный срок". А. В. Никитенко писал в своем дневнике: "Пушкина жестоко жмет цензура. Он жаловался на Крылова и просил себе другого цензора, в подмогу первому. Ему назначили Гаевского. Пушкин раскаивается, но поздно. Гаевский до того напуган гауптвахтой, на которой просидел восемь дней, что теперь сомневается, можно ли пропускать в печать известия вроде того, что такой-то король скончался". "Современник" не имел никакого успеха. У других журналов было тогда по нескольку тысяч подписчиков, а у Пушкина не было и двухсот. Впрочем, и дело велось довольно беспорядочно. Книжки (четыре в год) страшно запаздывали. "Да объяви ради бога,-- писал Пушкину Д. В. Давыдов,-- в газетах, где подписываться на "Современник". Ведь ты от молчания своего об этом много теряешь, особенно в провинциях: я знаю многих, которые не подписались на твой журнал от незнания, к кому прибегнуть".
Надо представить себе, в каком настроении был Пушкин в эти последние годы и месяцы жизни, чтобы понять историю с Дантесом. Кредиторы теснили, бриллианты жены были заложены. То-и-дело наступали "сроки" разным векселям. По службе, с которой нельзя было и бежать, оставалось ждать только новых неприятностей. Читатели к Пушкину остыли. Бойкая критика 30-х годов бранила все его новые произведения. Белинский писал о "закате пушкинского таланта". "Современником" не интересовались... И в это-то время стали приходить к Пушкину анонимные письма о неверности его жены. Никто не возьмет на себя оправдывать Дантеса. Но "смягчающие обстоятельства" в его преступлении были. По свидетельству всех современников, Пушкин был "вспыльчив до бешенства". Даже в его эпиграммах часто больше брани, чем остроумия. В личных столкновениях он был, вероятно, нестерпим. Наконец, то письмо, которое Пушкин послал Геккерену-отцу, требовало одного ответа -- вызова.
Совершенно в стороне от всех этих тревог стояла жена Пушкина. Она "предпочитала блеск и бальную залу всей поэзии в мире и исподтишка немножко гнушалась тем, что она светская женщина par excellence, привязана к мужу, homme de lettres" (это слова барона М. А. Корфа). Она была так чужда всей умственной жизни Пушкина, что даже не знала названий книг, которые он читал. Прося привезти ему из его библиотеки Гизо, Пушкин объяснял ей: "Синие книги на длинных полках". Пушкин дважды изобразил нам свои интимные отношения с женой: