Жизнь Пушкина долго после лицея была сплошным кутежом. Он сам называл себя "повесой". Это выражение отнюдь не преувеличено. Кутежи и нервное расстройство дважды за два года доводили его до горячки, и он чуть не умер. В кружке веселых сотоварищей Пушкина устраивались ухищренные попойки с театральными представлениями: например, изображали изгнание Адама и Евы из рая или гибель Содома и Гоморры. В одном письме 1819 года А. И. Тургенев называет Пушкина "беснующимся". Скандалы не раз доходили до полиции. По отношению ко всем встречным Пушкин держал себя надменно, почти нахально. И. И. Лажечников рассказывает, как однажды Пушкин в театре шумел, так как пьеса ему не нравилась. Сидевший рядом штаб-офицер, человек пожилой, сделал ему замечание. Пушкин вызвал его на дуэль. Насилу помирили их. Офицер протянул Пушкину руку. Пушкин руки не подал, кивнул головою, сказал "извиняю" и вышел.
Пушкин считал себя в те годы важным политическим деятелем. В сущности он только перелагал в стихи ходячие идеи тогдашнего вольнодумства. Политические стихи Пушкина 1817 --1819 годов -- самое слабое, что он написал. В оде "Вольность" едва пять-шесть истинно прекрасных стихов, а остальное -- подражание Рылееву. "Деревня", так понравившаяся государю, совершенно не интересна. "Noël" (если только это пушкинская вещь) всех живее. Пушкин нисколько не скрывал своего фрондерства, но настойчиво выставлял его на вид. В театре он показывал портрет Лувеля с надписью "урок царям". Когда в Царском Селе сорвался с цепи медведь и побежал в аллею, где мог встретиться с государем, Пушкин повторял всем свою остроту: "Нашелся один человек, да и тот -- медведь". Впоследствии Пушкин уверял, что делал это нарочно: ему будто бы хотелось навлечь на себя настоящее наказание и тем опровергнуть слухи, что он был высечен. Однако, когда наказание действительно разразилось, Пушкин скорей испугался, чем обрадовался. H. M. Карамзин писал кн. Вяземскому: "Пушкин был несколько дней совсем не в пиитическом страхе от своих стихов на свободу и некоторых эпиграмм; дал мне слово уняться и благополучно поехал в Крым месяцев на пять". В то же время кн. Вяземскому писал А. И. Тургенев: "Пушкин стал тише и даже скромнее и завтра отправляется к Инзову". Когда позже, в Михайловском, Пушкина посетил И. И. Пущин -- Пушкин стал рассказывать ему, будто император Александр ужасно перепугался, найдя его, Пушкина, фамилию в списке приезжих. Пущин совершенно справедливо заметил ему, что напрасно он мечтает о своем политическом значении.
Довольно обычно мнение, что Пушкин был замечен сразу всей Россией. "Пушкин выступал, точно восходящий лучезарный бог", писал о первых шагах Пушкина в литературе профессор И. Жданов. Это -- легенда. За все время до ссылки на юг было напечатано в журналах немногим больше тридцати стихотворений Пушкина, иные притом без подписи. Конечно, его нецензурные, особенно политические стихотворения расходились в списках, но не надо преувеличивать круга такого распространения. Когда Пушкин ехал на юг, он в Екатеринославе расхворался. Встретившие его там Раевские послали к нему доктора Рудыковского. Прописывая рецепт, доктор спросил фамилию пациента. Пушкин отвечал: "Пушкин". "Фамилия незнакомая", пишет доктор в своих записках. А это было в мае 1820 года, в самый месяц появления "Руслана и Людмилы". А. Я. Булгаков, сам литератор, приятель кн. П. А. Вяземского и А. И. Тургенева, в том же мае 1820 года, упоминая в письме к брату о Пушкине, считает нужным пояснить, что это за Пушкин: "племянник Василия Львовича", "поэт и повеса, говорят". Пушкина заметили только после его ссылки, как "опального" человека, когда, по его собственному выражению, он сделался "историческим лицом для сплетниц С.-Петербурга". К этому подоспел успех "Руслана и Людмилы", успех скандала, созданный прежде всего нелепыми нападками "Критика с бутырской стороны". А. Я. Булгаков тогда дал прочесть поэму своей жене. "Наташа любит стихи, -- писал он, -- а особливо les contes des fées; она очень хвалит поэму, но жалеет, что есть кое-где вольные стихи".
В Кишиневе Пушкин прославился своими чудачествами. Он никогда не умел противиться набегающим впечатлениям. Мгновение имело над ним неодолимую власть. Он прямо переходил от восторга к отчаянию, от добродушия к крайним взрывам гнева. Позднее он боролся с этим свойством своего характера. В Кишиневе же, увлекаясь Байроном, он свободно отдавался всем порывам страстей. Быть во власти мгновения -- он возводил в принцип. Однажды, проезжая по городу, Пушкин увидал в окне хорошенькую головку; тотчас он дал шпоры лошади и въехал в дом верхом. Когда его послали в степь с каким-то служебным поручением, он примкнул к цыганскому табору и ушел с ним. Впрочем, и много позже, уже будучи женатым, Пушкин, живя в Царском Селе, пошел однажды прогуляться и пропал на двое суток: ушел в Петербург с обозом. Дважды в Кишиневе Пушкин дрался на дуэли. Несколько раз давал пощечины важным местным вельможам. А. Ф. Вельтман, живший в Кишиневе одновременно с Пушкиным, говорит, что у него было "несколько странностей, быть может, неизбежных спутников гениальной молодости". Это сказано скромно. В Кишиневе же Пушкин стал увлекаться картами и играл часто ночи до утра. Тот же А. Ф. Вельтман рассказывает: "Чаще всего я видал Пушкина у Липранди. К нему собиралась вся военная молодежь, в кругу которой жил более Пушкин. Живая, веселая беседа, écarté и иногда, pour varier, "направо и налево", чтобы сквитать выигрыш". Жил Пушкин в полуразрушенном землетрясением доме. Одевался причудливо: то турком -- в широчайшие шаровары, сандалии и феску, то греком, цыганом, евреем, то в длинную мантию, одну полу которой волочил по земле. Неудивительно, что "ходили смотреть Пушкина".
При всем том Пушкин был беден. На дорогу ему было выдано 1 000 рублей. Затем, вскоре после отъезда сколько-то денег (кажется, тоже 1000 рублей) послал ему отец. Но то было в июле 1820 года! После того Пушкин побывал в Крыму, на Кавказе, в Каменке, и, конечно, 2000 рублей были истрачены. И. Н. Инзов, испрашивая ему у гр. Каподистрии жалованье, писал с трогательным простодушием: "Пушкин, лишившись жалованья и не имея пособий от родителя, при всем возможном от меня вспомоществовании терпит однакож иногда некоторый недостаток в приличном одеянии". Может быть, Пушкин и не стал бы так охотно рядиться турком, будь у него хороший фрак. Около того же времени Пушкин писал брату: "Если средства не позволяют тебе блистать, не старайся скрывать свои нужды: лучше впадай в другую крайность: выставляй их". В том же письме Пушкин отечески советовал брату не брать взаймы. Сам Пушкин, как известно, не следовал этому совету. Но в годы кишиневской жизни ему приходилось просить о ссуде грошами. Возвращая Инзову в 1823 году из Одессы 360 рублей, занятые давно, Пушкин писал, что не смеет извиняться за замедление, но он все это время "пропадал от бедности", -- "je me crevais de misère".
В Одессу Пушкин переехал в конце июня или в начале июля 1823 года (точно неизвестно). Гр. М. С. Воронцов взял его к себе на службу, "чтобы спасти его нравственность" и "дать таланту досуг и силу развиться". В Одессе Пушкин прожил год. Это было время его любви к Ризнич. Конечно, список "цариц сердца" и раньше достигал у Пушкина значительных размеров. Были связаны с ним и трагические воспоминания. Цыганка Стеша подстерегла однажды Пушкина на свидании со своею соперницей и чуть не убила ее. Говорят, позднее Стеша утопилась... Но любовь к Ризнич была первой (а может быть, и единственной, не исключая H. H. Гончаровой?) всепоглощающей страстью Пушкина. Он сам сознается -- "я был окован". Известен факт, как в бешенстве ревности Пушкин пробежал пять верст с обнаженной головой под палящим солнцем, по 35-градусной жаре. Когда позднее в Михайловском приходили письма от Ризнич, Пушкин запирался у себя в кабинете и старался весь день не видаться ни с кем. Ризнич посвящены лучшие стихи Пушкина о любви. Он вспоминал о ней до последних лет своей жизни. Незадолго до свадьбы он написал к ней, к ее памяти: "В последний раз твой образ милый..."
Пушкин считал Ризнич итальянкой, генуэзкой... В действительности она была родом из Вены и не без примеси еврейской крови. Она была молода, стройна, высока ростом, у нее были пламенные глаза, удивительно гибкая и прозрачная шея, верная коса до колен. Она одевалась в необыкновенные платья, носила мужскую шляпу и длинную амазонку, -- последнее, чтобы прятать слишком крупные ступни своих ног. Она любила танцовать, играть в карты. В одесском обществе ее не принимали, но у Ризничей каждый день толпились гости. Пушкин увивался около нее, как котенок, "као маче" -- по выражению г-на Ризнич. У Пушкина было много соперников, и самым видным из них был пожилой, но богатый князь Яблоновский. Ризнич была кокетлива и "соблазнительно-развратна". Пушкин сам не был убежден, что один пользуется ее взаимностью. Его стихи того времени переполнены "ревнивыми мечтами". Впрочем, Ризнич назвала родившегося у нее ребенка Александром. Муж вскоре после этого услал ее из России. Были слухи, что она умерла в нищете... Но говорили также, что князь Яблоновский последовал за ней за границу и пользовался там ее расположением. Пушкин написал ей на прощание -- "На языке тебе невнятном". Ризнич очень удивилась, узнав, что Пушкин сам сочиняет свои стихи.
Переход от жизни в Кишиневе и Одессе к заточению в Михайловском был очень чувствителен для Пушкина. Кишинев в те годы, когда там жил Пушкин, был международным базаром. В него съехались из Молдавии и Валахии местные князья и бояре. Его население удвоилось. Одесса была полуевропейским городом. В ней был театр, французские рестораны, кое-какое общество. Михайловское было мертвым затишьем. Пушкину пришлось жить в одной комнатке. Остальной дом зимой даже не отапливался. "Я высидел два года глаз на глаз с няней", говорил после Пушкин. Любовь прекрасной "генуэзки" заменили ласки крепостной швейки (строчку о которой сохранили нам "записки" И. И. Пущина). Правда, по соседству с Михайловским было Тригорское. Пушкин проживал по целым суткам в деревянном приземистом домике Осиповых, ухаживая поочередно за всеми молодыми обитательницами дома. Но слишком не по плечу ему была эта провинциальная, захолустная, стоячая жизнь и слишком чуждой оставалась ему и сама Прасковья Александровна Осипова, "смешная маленькая женщина" с невозможным французским языком. Пушкин жил только письмами и уединенным творчеством. Сохранилось несколько описаний внешности Пушкина, каким он был в Михайловском. Пущину прежде всего бросилось в глаза, что он оброс бакенбардами. А. П. Керн говорит, что Пушкин ходил всегда с большою, толстою палкою в руках, в сопровождении больших дворовых собак (chien-loup). Иногда Пушкин приезжал верхом. H. M. Языков говорит в стихах, что ездил он "на вороном аргамаке", но А. Н. Вульф называет это поэтической вольностью; на самом деле у поэта никакого аргамака не было, а езжал он на дрянной и старой лошаденке.
Быть может, самое драгоценное, что осталось нам о Пушкине, это -- воспоминания А. П. Керн. В них много лжи; многое в своих отношениях к Пушкину А. П. Керн скрыла, многое старалась представить иначе, чем оно было. Но Пушкин любил свое "мимолетное виденье"; хоть недолго, но любил. Перед другими он стоял феноменальной стороной своего существа. А. П. Керн видела самую сущность его души -- того Пушкина, какого мы знаем в его творчестве. Вот почему в полулживых рассказах Керн так много подлинного Пушкина. "Пушкин был очень неровен в обращении, -- пишет она, -- то шумно-весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен, и нельзя было угадать, в каком он будет расположении через минуту. Когда же он решался быть любезным, то ничто не могло сравниться с блеском, остротой и увлекательностью его речи". -- "Однажды явился он в Тригорское со своею большою черною книгою, на полях которой были начерчены ножки и головки, и сказал, что принес ее для меня. Мы уселись вокруг него, и он прочитал нам своих "Цыган". Я была в упоении как от текучих стихов этой чудной поэмы, так и от его чтения, в котором было столько музыкальности, что я истаивала от наслаждения". -- При отъезде Керн из Тригорского Пушкин подарил ей автограф посвященных ей стихов: "Я помню чудное мгновение". "Когда я собиралась, -- рассказывает Керн, -- спрятать в шкатулку поэтический подарок, Пушкин долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать, насилу выпросила я их опять". Керн сохранила и несколько фраз, сказанных ей Пушкиным. Когда раз они катались вдвоем, он сказал: "Мне нравится луна, когда она освещает красивое личико". Потом еще он сказал ей: "У вас такой девический вид; не правда ли, на вас надето что-либо вроде крестика?" Вот тон, каким Пушкин говорил с женщинами,
Вечером 3 сентября 1826 года Пушкин был увезен фельдъегерем Вальшем в Москву. Пушкину едва дали время накинуть шинель и захватить деньги. В Москве Пушкина ждали прощение государя и народные овации. Е. В. Путята рассказывает, что когда Пушкин впервые появился в партере театра, мгновенно пронесся по всему театру говор, повторявший его имя, и все взоры обратились к нему. В тех же выражениях рассказывает об этом П. Д. Киселев: имя его повторялось в каком-то общем гуле, все лица, все бинокли были обращены на одного человека. Еще большее впечатление произвел Пушкин в литературных кругах. В целом ряде гостиных, у Вязем^ ского, у Веневитиновых Пушкин читал "Бориса Годунова"" и везде это чтение потрясало. Никто не ожидал ничего подобного. Пушкин, которого все помнили больше как автора "Кавказского пленника" и "Бахчисарайского фонтана", вдруг стал тем Пушкиным, каким мы его знаем. "Цыгане" и последние главы "Онегина" еще не были напечатаны; "Пророк" только что написан. Это было время наибольшей славы Пушкина.