К сожалению, именно на эти годы падает мое расхождение с Гофманом. Кто был в нем виноват, судить не здесь и прежде всего не мне. Во всяком случае, позже я сам признал свою долю вины, первый обратясь к В. Гофману, чтобы возобновить наши отношения. Но это было уже несколько лет спустя, а в годы 1904-1905 г. мы почти не встречались. Только в конце 1906 г. я, через общих друзей, просил передать В. В.. что очень жалею о нашей размолвке и охотно приеду к нему - лично выяснить печальное недоразумение. Со следующего. 1907 г. В. Гофман вошел в число сотрудников журнала "Весы", которым я тогда руководил, и наши дружественные отношения возобновились, впрочем, без прежней близости. Да и В. Гофман вскоре уехал из Москвы, так что встречаться мы могли очень редко.

2

Чтобы правильно оценить мои и В. Гофмана отношения, надо иметь в виду, что в 900-х годах в среде писателей, составлявших "школу символистов", определилось два не столько течения, сколько кружка. Один группировался около издательства "Скорпион" и его журнала "Весы"; издателем книг с маркой "Скорпиона" и "Весов" был С. А. Поляков, а в редакции, наряду с ним, одна из главных ролей принадлежала мне. Другой кружок примыкал к издательству "Гриф", которым руководил С. А. Соколов, в 1906 г. предпринявший и издание журнала "Перевал", существовавшего всего 12 месяцев. Как то часто бывает в родственных группах, между двумя издательствами и редакциями существовало некоторое соперничество и род антагонизма. Сотрудники "Весов" избегали участия в "Перевале" и наоборот. По разным причинам, для читателей не интересных, к "фифу" примкнул и В. Гофман, что удалило его от "Скорпиона", а в частности, и от меня.

Но, конечно, не одни мелочные пререкания литературных кружков определили мое отношение к В. Гофману, еще недавно - "моему ликтору". Несомненно, не эти пререкания руководили моими суждениями о его стихах. Справедливо или нет, но, после того как ряд стихотворений В. Гофмана был встречен мною почти восторженно, дальнейшая его деятельность перестала меня удовлетворять. Те стороны в характере Гофмана-юноши, которые сначала восхищали меня, получили, - по крайней мере мне так казалось, - слишком большое преобладание, заслоняя все другие. Теперь я думаю, что многое в Гофмане тех лет было "напускным", что он скорее "хотел казаться" только легкомысленным, всегда беспечным, "проказником" в пушкинском смысле; будущее доказало, что в действительности было иное. Но тогда меня больно огорчали намеренная поверхность и наивная самоуверенность молодого поэта, в которого я так страстно "поверил". Когда В. Гофман, с усмешкой, уверял, что не стоит учиться, не стоит работать, что в жизни лишь одна цель - удовольствие мгновенья, а удовольствие это -- женский поцелуй, я принимал слишком серьезно эту юношескую рисовку. Впрочем, слишком много дарований безвременно погибло на моих глазах именно от нежелания серьезно трудиться, чтоб я мог отнестись спокойно к таким уверениям!

Такими моими взглядами объясняется и мой отзыв о первом сборнике В. Гофмана. "Книга Вступлений", вышедшем в 1906 г. ("Весы". 1906 г. N 7). Я писал в этой рецензии: "У В. Гофмана есть вспышки лиризма, есть музыкальность в стихе, та непокупаемая никакой ценой певучесть, которая составляет такой же случайный и "несправедливый" дар, как голубые глаза и красивые губы". Далее следовали многочисленные "но"; я ставил в упрек В. Гофману "узость кругозора", "самовлюбленность", "наивную уверенность, что новое для него интересно и для других" и разные "внешние недочеты" формы, добавляя, однако, что "все недостатки поэзии Гофмана прежде всего недостатки ранней юности". Позднейшими стихами, особенно своей второй книгой, "Искус", В. Гофман показал, что я судил тогда излишне строго. Указанные мною "недочеты", действительно, были в его стихах, но были в них и достоинства, на которые я обратил недостаточно внимания. Эту свою ошибку я вскоре сознал. Готовя в 1911 г. свою книгу критических статей, "Далекие и близкие", я своего отзыва о "Книге Вступлений" не перепечатал вовсе, но полностью воспроизвел свой отзыв об "Искусе".

Мне неизвестно, как В. Гофман встретил мою рецензию на "Книгу Вступлений". Если мои строки огорчили автора, я горько об этом жалею. Но все же втайне надеюсь, что некоторую долю пользы они принесли. Чуткий художник. Гофман, сознавая свои силы, понимал общую неверность моего суждения, но должен был чувствовать и справедливость моих упреков. Без сомнения, и помимо моих советов, его поэзия развивалась бы в том же направлении, предрешенном всем складом души поэта; все же творчество Гофмана, с годами, освобождалось именно от тех недостатков, которые были отмечены в моей статье. Стих Гофмана стал строже, замысел серьезнее, отношение к жизни сознательнее. Стихи Гофмана "Песня к Лугу", выбранные мною, совместно с ним, для его дебюта в "Весах" в 1907 г., уж очень далеки от "Книги Вступлений". В ней были бы невозможны такие обдуманные строки:

Сонмы веков излупленной бурей

Мир сотрясали, -- и что ж.

Светлое царство прозрачной лазури,

Светлое царство все то ж!