Этот свет "солнца Эммауса"6 стремится Вяч. Иванов увидеть и в древнем пророчестве о наступлении в наши дни новой "эры Офиеля" ("Carmen saeculare")7, и в античном предании о святилище озера Неми, жрецы которого приобретали право служить божеству той ценой, что каждый мог убить их и занять их место8, и в мифе о Дионисе-Загрее, в котором он видит прообраз Христа-Жертвы ("Сон Мелампа"), и в воспоминаниях о "скалы движущем" Орфее ("Лицо"), и над явлениями нашей повседневной жизни, в своих раздумьях о Москве, которая на закате символически "горит и не сгорает"9, о колокольном звоне в Духов день, который кажется ему схождением Духа Святого на медные главы колоколов, о кладбище, где гроба "поют о колыбели"10... Христианская мистика проникает все восприятия Вяч. Иванова, и, нигде не выставляя ее напоказ, он действительно создает религиозную поэзию в лучшем смысле этого слова...
Что касается формы, то, конечно, в новой книге Вяч. Иванов остается тем же мастером стиха, каким он показал себя уже в своем первом сборнике. Но все же стих в "Cor ardens" значительно отличается от стиха "Кормчих звезд". С одной стороны, этот стих окреп, достиг полной возмужалости, совершенной уверенности в себе; поэт знает, что он может выразить своим стихом все, что хочет, что для каждой поэтической идеи он без труда найдет соответствующие слова, нужный ритм. Но в то же время в "Cor ardens" чувствуется уже некоторая излишняя техническая бойкость и местами встречаются готовые трафареты, применяемые, так сказать, механически. С другой стороны, в книге есть известное приближение к простоте языка. Не отказываясь от своей намеренно-величавой речи, цель которой -- обособить поэтическое слово от слова повседневного, самой формой указать на значительность, на необиходность передаваемых идей, Вяч. Иванов нашел возможность отказаться от тех синтаксических темнот, которые для многих были неодолимым препятствием на пути к его поэзии. Синтаксис Вяч. Иванова в "Cor ardens" гораздо более ясен и близок к общеупотребительному, чем в его ранних стихотворениях. Вместе с тем значительно упростился и словарь Вяч. Иванова.
В области чисто технической Вяч. Иванов нового дает в своей новой книге немного. Но на проложенных им ранее путях он делает новые и немалые завоевания. Неравностопный стих (отчасти соответствующий немецкому knittelvers и стиху Гейне)11 представлен в "Cor ardens" блистательными примерами, может быть, лучшими на русском языке, несмотря на очень удачные попытки в этом направлении А. Блока. "Песни из лабиринта", например, могут быть названы образцом коротких строк, из которых каждая согласно с своим содержанием сама создает свой размер. В цикле сонетов "Золотые завесы" есть несколько в высшей степени примечательных по оригинальности рифм и по законченности своего построения. Многие стихи по звуковой своей изобразительности достойны соперничать с лучшими образцами такого рода у Вергилия12, как, например, стих:
Чу, кони в бронях ржут, и лавр шумит, густея...13
Но надо сознаться, что по временам в погонях за аллитерациями Вяч. Иванов заходит слишком далеко, и стихи --
Пьяный пламень поле пашет,
Жадный жатву жизни жнет14, --
напоминают уже не Вергилия, а стих Бальмонта, его
Чуждый чарам черный челн...15
Во всех стихах Вяч. Иванова есть что-то от античной поэзии. В расположении слов и в построении строф часто слышатся отзвуки строгой латинской лиры. "Покров", например (говорим исключительно о его ритмике), наводит нам на намять Катулла, "Carmen Saeculare" -- Горация16, "Огненосцы" -- хор Эсхиловой трагедии17, "Сон Мелампа" намеренно подражает античной идиллии. Это веяние античности придает поэзии Вяч. Иванова редкую в наше время силу, и от его стихов получается впечатление созданий aere perennius18.