Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней в переводе русских поэтов.
Под редакцией, со вступительным очерком и примечаниями Валерия Брюсова
Издание Московского Армянского Комитета, 1916
Вряд ли я ошибусь, если скажу, что армянская поэзия, особенно поэзия прошлых веков, составляет для большинства русских читателей то самое, что на старинных географических картах означалось белым местом с лаконической надписью: terra incognita -- область неведомая. Тем смелее я могу высказывать такое предложение, что еще очень недавно и сам я был в положении таких читателей: и для меня поэзия Армении была чем-то неизвестным, с чем я был знаком лишь по смутным и неопределенным слухам. Мне случалось читать произведения некоторых новоармянских писателей (в переводе Ю. Веселовского и др.); мне приходилось, среди моих исторических занятий, знакомиться с эпизодами из истории Армении, показавшими мне, какого высокого культурного уровня достиг армянский народ уже в древности и в начале средних веков; наконец, по статье Я. Полонского и по его подражаниям стихам Саят-Новы я мог составить некоторое понятие о высокой художественности поэзии лучших ашугов (народных певцов Армении). Но все эти сведения были разрознены и далеко не давали представления об истинном богатстве армянской литературы. Впрочем, и нельзя было ставить мне и другим русским читателям такую неосведомленность в вину, так как на русском языке почти неоткуда было почерпнуть более основательные сведения по истории Армении и не существовало сочинений, которые могли бы познакомить с художественными сокровищами прошлого армянской литературы {В другом месте (в моей отдельной брошюре "Очерк исторических судеб армянского народа") я более подробно рассматриваю русские сочинения об Армении. Здесь же ограничусь замечанием, что на русском языке литература по истории Армении сводится: 1) к работам строго ученым, требующим подготовки для ознакомления с ними, каковы, напр., университетские лекции проф. Г. А. Халатьянца, труды по отдельным, специальным вопросам проф. Н. Я. Марра, еще более специальные работы г. Эзова, еп. Месропа Тер-Мовсесяна и т. п.; или 2) к статьям в энциклопедических словарях, весьма дельным, но сухим и кратким, каковы, напр., статья Н. Адонца, И. Орбели и др.; или 3) к сочинениям, хотя и популярным, но частью совершенно устаревшим и крайне наивным, как напр., книга г. Шопена, частью -- непростительно поверхностным, как, напр., недавно изданная брошюра г. Лагова. Во всех перечисленных сочинениях собственно о художественных достижениях армянской поэзии в прошлом говорится очень немногое, большей частью -- три-четыре строки. Добавлю, что в последнем отношении лишь немногим богаче литература на других языках -- французском, немецком, английском.}.
Вот почему, когда в июле прошлого года ко мне обратились представители Московского Армянского Комитета с просьбой принять на себя редактирование сборника, посвященного армянской поэзии в русском переводе, я сначала ответил решительным отказом. С одной стороны, мне представлялось невозможным редактировать книгу, относящуюся к той области знания, которая мне была едва знакома; с другой (сознаюсь в этом откровенно) -- я не предвидел, чтобы подобная работа могла дать что-либо важное, что-либо ценное мне самому. Только после долгих настояний отдельных представителей Комитета, -- которым за это я обязан глубокой благодарностью, -- согласился я сделать опыт, пробу: присмотреться к работе ближе и, лишь вникнув в нее, дать окончательный ответ. Между прочим, непременным условием своего согласия я поставил одно: чтобы мне дана была возможность ознакомиться с армянским языком и изучить, хотя бы в общих чертах, как историю армянского народа, так и историю его литературы. После этого один из представителей Комитета, любезно приняв на себя обязанности быть моим учителем, моим профессором, начал давать мне уроки языка и читать мне курс лекций по истории армянской литературы....
С того времени прошло немногим больше полугода, -- срок, конечно, крайне недостаточный, чтобы получить сколько-нибудь основательные сведения об истории народа, обнимающей 2 1/2 тысячелетия, и об истории литературы, начало которой восходит, по меньшей мере, к V столетию нашей эры. Но с твердым сознанием своей правоты я могу сказать, что время не было мною потеряно даром. Мною была прочитана целая библиотека книг на разных доступных мне языках (русском, французском, немецком, английском, латинском, итальянском), и я успел ознакомиться как до некоторой степени с армянским языком, так с тем из армянской литературы, что мог найти в переводе. Это теоретическое изучение закончил я поездкой по областям русской Армении, по Кавказу и Закавказью, -- поездкой, во время которой мог лично познакомиться со многими представителями современной армянской интеллигенции, с ее выдающимися поэтами, учеными, журналистами, общественными деятелями. Мне удалось также, хотя и бегло, видеть современную армянскую жизнь, посетить развалины некоторых древних центров армянской жизни и побывать в Эчмиадзине, этом священном для всех армян месте, где, по справедливому выражению, "бьется сердце Армении". Мое маленькое путешествие как бы увенчало первый период моих работ по Армении, позволив мне подтвердить живыми впечатлениями кабинетные соображения и проверить по критике или по одобрению авторитетных лиц те выводы, к которым я пришел, работая самостоятельно...
Все это я сообщаю отнюдь не для того, чтобы похвалиться достигнутыми мною результатами или своим трудолюбием: напротив, я хорошо знаю, что сделанного мною еще слишком недостаточно, чтобы иметь право выставлять себя человеком, осведомленным в вопросах арменоведения, что, напротив, откровенно указывая даты моего первого знакомства с историей и литературой Армении, я скорее подрываю доверие к своим утверждениям. Но, перечисляя свои работы, я хочу подчеркнуть тот живой и глубокий интерес, какой возбудило войне изучение Армении. Конечно, никакие обязательства перед издателем (а в данном случае никаких формальных обязательств с моей стороны не было вовсе), никакие внешние соображения не могли бы заставить меня,-- или кого другого,-- совершить весь этот труд, прочесть все эти книги, столько учиться и так углубиться в дело! Побудить к этому могло лишь одно: то, что в изучении Армении я нашел неиссякаемый источник высших, духовных радостей, что как историк, как человек науки, я увидел в истории Армении -- целый, самобытный мир, в котором тысячи интереснейших, сложных вопросов будили научное любопытство, а как поэт, как художник, я увидел в поэзии Армении -- такой же самобытный мир красоты, новую, раньше неизвестную мне, вселенную, в которой блистали и светились высокие создания подлинного художественного творчества. И работа, начатая мною неохотно, принятая мною как одна из очередных литературных задач, какие мы, писатели по профессии, должны бываем иногда выполнять, постепенно превратилась для меня в заветное-страстно любимое дело, которое заняло все мои помыслы, которому я уже мог отдаться и не мог не отдаться всей душой.
Чем глубже я вникал в изучение Армении, чем яснее вырисовывались предо мною очертание ее исторических судеб и образы ее великих людей, прежде всего художников (ибо на литературе, в частности на поэзии, были преимущественно сосредоточены мои работы), -- тем все настойчивее вставал предо мною укор в том, что раньше я мог так равнодушно проходить мимо этого мира. Уже давно судьбы древней Армении связаны с судьбой великой России; уже целое столетие значительная часть армянского народа живет в пределах Российской империи; армяне -- наши сограждане, а еще не освобожденные от мусульманского ига армянские области именно от русских ждут своего освобождения. И, тем не менее, мы -- громадное большинство из нас -- ничего, или почти ничего, не знаем об армянах и Армении. Нужны мировые катастрофы, нужны беспримерные ужасы турецкой резни или дикого преследования целой нации (что имело место, напр., в начале нынешней великой войны), чтобы мы вновь обратили внимание на бедствия "многострадального народа". Мы, русские, как и вся Европа, вспоминаем об армянах лишь в те дни, когда им нужна бывает рука помощи, чтобы спасти их от поголовного истребления озверевшими полчищами султана. Между тем, есть у армян более высокое право на наше внимание и на внимание всего мира: та высокая культура, которую выработал армянский народ за долгие века своего самостоятельного существования, и та исключительно богатая литература, которая составляет драгоценный вклад Армении в общую сокровищницу человечества.
Дальше, во вступительном очерке, я сделал попытку вкратце охарактеризовать различные этапы в развитии армянской поэзии и отметить высшие достижения отдельных армянских поэтов прошлого и современности. Здесь довольно будет сказать, что, изучая поэзию Армении, я много раз останавливался прежде всего в изумлении перед исключительным совершенством ее отдельных созданий. Народная армянская поэзия принадлежит к числу наиболее замечательных среди всех, какие мне известны: немногие народы могут гордиться, что их народные песни достигают такого же художественного уровня, так изысканно-пленительны, так оригинально-самобытны при всей их непосредственной простоте и безыскусственной откровенности. Религиозная поэзия армянской церкви сохранила много созданий истинных поэтов -- гимны, которые дышат тем же одушевлением, как лучшие образцы греческих и римских гимнотворцев, но утонченностью своих художественных приемов приближаются уже к стихам нового времени, вплоть до вдохновений Верлэна. Средневековая армянская лирика есть одна из замечательнейших побед человеческого духа, какие только знает летопись всего мира. Поэзия совершенно своеобразная, новая для нас по своим формам, глубокая по содержанию, блистательная по мастерству техники, армянская поэзия средних веков в своих лучших образцах может и должна будет еще многому научить современных поэтов: к ней еще предстоит обратиться за уроками и за художественными откровениями. Истинно прекрасное создали и лучшие из ашугов, среди которых первое место занимает Саят-Нова, поэт XVIII в., величественный, многообразный, по-тютчевски чуткий и, как Мюссе, страстный: один из тех "первоклассных" поэтов, которые силой своего гения уже перестают быть достоянием отдельного народа, но становятся любимцами всего человечества. Наконец, в новоармянской поэзии есть ряд имен и ряд созданий, которые по праву могут стоять рядом с чтимыми именами и прославленными созданиями западных литератур.
Давая этот восторженный отзыв, я, конечно, имею в виду лучших представителей армянской поэзии, наиболее удачные ее создания, ибо в любой литературе вокруг выдающихся талантов неизбежно группируются писатели рядовые и даже лица, обделенные дарованием. Но и ряда тех поэтов, которых армянская литература имеет право выдвинуть в своей истории на первые места, совершенно достаточно, чтобы обеспечить ей внимание на все века, пока люди будут ценить достижения искусства. Каждый век последнего тысячелетия, без исключения, имеет в армянской поэзии своих достойных представителей: один -- больше, другой меньше, в зависимости от общей эволюции литературы. Григорий Нарекский (X в.), Нерсес Благодатный (XII в.), Фрик (XIII--XIV вв.), Константин Ерзынкайский (XIII--XIV вв.), Мкртич Нагаш (XV в.), Ованес Ерзынкайский (XIV--XV вв.), Григорий Ахтамарский (XVI в.), Наапет Кучак (XVI в.), Нагаш Ионатан (XVII в.), Саят-Нова (XVIII в.) и лучшие поэты современной Армении, все это -- имена, которые должно помнить и чтить всем, кому дорога поэзия, наравне с именами любимых лириков других народов: Сапфо и Овидия, Гафиза и Омара Хайама, Петрарки и Ронсара, Шелли в Тютчева, Гейне и Верлэна...