И бледно, бледно озаряло
Красу любовницы моей.
В четверостишии "К письму" сохранился для нас след другого эпизода из этого романа: воспоминание о какой-то записочке, полученной Пушкиным от Бакуниной. Все знают, что в дни первой любви эти мелкие, незначительные факты принимают значение важных событий.
В стихотворении "Месяц", в вычеркнутой позднее строфе, Пушкин противополагал свою новую, чистую любовь -- чувственному влечению:
Что вы, восторги сладострастья, Пред тайной прелестью отрад Прямой любви, прямого счастья!
Нельзя сомневаться, что встречи Пушкина и Бакуниной были, действительно, свиданиями чистыми, чуждыми всякой чувственности. Нельзя сомневаться и в искренности приведенных стихов. Но надо предположить, что они были написаны в минутном порыве, потому что в самой любви Пушкина к Бакуниной сладострастный оттенок все же был. Ранний поклонник Парни, автор анакреонтических стихотворений 1815 года, позднее сознававшийся в "бесстыдном бешенстве" своих желаний, -- не мог до конца превратиться в мечтательного романтика. В самых безнадежных элегиях Пушкин все же мечтает об "отраде тайных наслаждений", о том, чтобы в час, когда луна покроется темнотой, ему "открылось окно", или о том, чтобы туманный луч луны вел его к "полночи сладострастной", или о том, наконец, чтобы
в радости немой, в блаженстве упоенья
Твой шопот сладостный и томный стон внимать,
И тихо в скромной тьме для неги пробужденья
Близ милой засыпать.