Глубокий интерес к античному миру, к древней истории и литературе Валерий Брюсов проявлял с юношеских лет. Вергилия он любил особенно. Весною 1913 г. Брюсов взялся за перевод "Энеиды, но, к сожалению, не смог завершить его: из 12 книг "Энеиды" им были переведены семь книг полностью и часть восьмой. Своему переводу Брюсов решил предпослать большую вступительную статью о жизни и творчестве Вергилия, но и она не была дописана до конца.
Впервые публикуемый нами рассказ Брюсова "Предсмертный бред Вергилия", повидимому, находится в тесной связи со всей его работой над "Энеидой". Быть может, Брюсов предполагал придать этому произведению полубеллетристическую, полунаучную форму. На это как будто бы указывает то обстоятельство, что небольшой рукописный вариант "Смерть Вергилия" имеет подзаголовок: "19 г. до Р. X.", не свойственный чисто художественному произведению. Вдова поэта -- И. М. Брюсова предполагает, что создание этого отрывка следует, по всей вероятности, отнести к первой половине 1914 г.
Здесь, как и в других произведениях Валерия Брюсова, нас поражает его исключительная эрудиция, та легкость и уверенность мастера, с которой он выводит те или иные исторические фигуры, творчески воссоздает картину прошлого.
I
Беспощадное солнце с безоблачного изба палило окрестные скалы и белый мрамор Мегары 1). Напоенный зноем, недвижный воздух казался ядовитым. Не было нигде ни движенья; все живое укрылось, ища хоть клочка, тени; даже ящерицы не мелькали, шелестя спаленной травой. Улицы города были безлюдны; белые стены домов раскалены; камни мостовой дышали жаром.
Все же, у дверей одного дома, два римских воина на-страже, под отвесными лучами "полдня, стояли прямо, не опуская копий. Дисциплина легиона торжествовала над зноем Мегариды. Так стряли бы эти два легионария и под холодным ветром Британии, и Нумирийских песках, и под дождем поросских огрел. Только лица воинов бледнели и их "пальцы судорожно стискивали древко.
Наконец, один из стражей, галл с седеющими усами, глухо спросил более молодого товарища:
-- Скажи приятель, ты знаешь, кого мы здесь сторожим?
Войн говорил на той лагерной латыни, далекой от речи Цезаря и Цицерона, которая легла потом в основу французского языка.
Младший из легионариев, видимо, италиец, с усилием приоткрыл тяжелевшие веки. Он был более осведомлен, чем его сотоварищ, но затруднялся, как объяснить ему дело. Потом, подумав, сказал: