И раб судьбу благословил.
Зато в углу своем надулся,
Увидя в этом страшный вред,
Его расчетливый сосед;
Другой лукаво улыбнулся,
И в голос все решили так,
Что он опаснейший чудак.
Если бы настало такое время, -- через ряд тысячелетий,-- когда культуру России XIX века пришлось бы восстановлять по скудным уцелевшим литературным данным, -- как то нередко приходится по отношению к некоторым эпохам древности, -- эта строфа, конечно, дала бы будущему ученому возможность судить о существе нашего крепостного права. Он узнал бы из нее, что в начале XIX века в России существовали "рабы", что они были обложены тяжелой "барщиной", что отдельные помещики "чудаки", т. е. составлявшие исключение, пытались ее заменить более легким "оброком", но соседи их, другие помещики, видели в том "страшный вред" и т. д. Одним словом, филологический анализ этих стихов дал бы гораздо больше сведений о русском крепостном крестьянине, нежели любое место Виргилия, Горация или Овидия о римском колоне.
Но можно ли говорить, что этой строфой ограничивается все, что дает роман Пушкина о биче и жизни крестьян его времени? В той же II главе, изображая старушку Ларину, Пушкин достаточно характеризует права и нравы помещицы по отношению к крепостным и дворовым:
Она езжала по работам,