Пушкин ни в письмах, ни в стихах не помянул самую Феодосию ничем добрым. "Из Керчи приехали мы в Кефу, -- рассказывает он (письмо 1820 г.), -- остановились у Броневского, человека почтенного по непорочной службе и по бедности. Теперь он под судом, -- и, подобно старику Вергилия, разводит сад на берегу моря, недалеко от га-рода. Виноград и миндаль составляют его доход. Он не умный человек, но имеет большие сведения о Крыме, стороне важной и запрещенной" [Сем. Богд. Броневский (ум. в 1830 г.) -- бывший градоначальник Феодосии. В 1823 году он издал "Новейшие исторические и географические известия о Кавказе".].
Гераков подробно описывает сад Броневского. "Сад его, -- пишет он, -- им разведенный, имеет более 10 000 фруктовых деревьев... В саду много есть милого, семо и овамо, в приятном беспорядке: то остатки колонн паросского мрамора, то камни с надписями, -- памятник, воздвигнутый племяннице его, храмики, горки и проч.". В этом приморском саду, среди колонн, горок и храмиков, мы и вправе представлять себе Пушкина в Феодосии.
16-го августа Гераков, посетив Броневского, еще раз упоминает, что застал там генерала Раевского "с дочерьми и больным сыном". Но, по-видимому, в тот же день или на следующее утро Раевские уже выехали из Феодосии.
До сих пор путешествие по Крыму мало радовало Пушкина. Керчь обманула его ожидания; знойная, пыльная и скучная, Феодосия не могла вознаградить за то. Пушкин должен был возлагать новые надежды на морской переезд в Юрзуф. Но берега от Феодосии до Алушты тоже мало интересны, а к Алуште корабль подошел уже поздно ночью, в темноте. То, что сам Пушкин рассказывает об этом переезде, доказывает, как он был разочарован (письмо 1824 г.): "Передо мною, в тумане, тянулись полуденные горы... "Вот Чатырдаг" -- сказал мне капитан. Я не раз личил его, да и не любопытствовал".
В другом письме (1820 г.) Пушкин добавляет: "Ночью на корабле написал я элегию". Это -- стихи: "Погасло дневное светило". Здесь еще нет ни малейшего следа восторга перед Крымом. Правда, элегия представляет собою подражание байроновскому "Чайльд-Гарольду". Но все же нельзя одним этим объяснить полное отсутствие местного колорита. Великий мастер эпитетов не нашел ни одного живого, точного слова, чтобы изобразить именно берега Крыма. Пушкин говорит еще в самых общих выражениях: "земли полуденной волшебные края" -- определение, равно подходящее и к Испании и к Индии. Ветрило, угрюмый "океан", воспоминания прошлого, жизни на севере, -- вот что исключительно занимает воображение Пушкина в этой элегии.
"Перед светом я заснул", -- рассказывает далее Пушкин (письмо 1824 г.). Ему суждено было поразительное пробуждение. "Корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам; тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между ними; справа огромный Аю-Даг... И кругом это синее, чистое небо, и светлое море, и блеск, и воздух полуденный".
Позднее, в "Путешествии" Онегина, Пушкин изобразил те же впечатления в стихах:
Прекрасны вы, брега Тавриды,
Когда вас видишь с корабля
При блеске утренней Киприды,