-- Я не буду лгать. Мне нечего дать тебе, и я все хочу взять у тебя. Я прошу у тебя жертвы, подвига. Я никогда не перестану любить тех, других. Я буду порой ненавидеть тебя за то, что ты -- не они, не знаешь их слов, их ласк. Но ты яви мне всю безмерность любви. Будь моим Провидением, Милостью, Благостью. Будь мне матерью. Будь мне старшей сестрой. Убаюкай меня нежными руками. Коснись ими моего сердца, -- ему так нужно прикосновение нежных пальцев.

Её дыхание незаметно перешло в рыдание. Она билась на его коленях, беспомощная, маленькая.

-- Поздно! -- выговаривала она сквозь слезы. -- Месяцы и месяцы ждала я этих слов. С последними усилиями удерживала я в себе иссыхающие ключи любви и прощения. Я говорила себе: он придет ко мне, несчастный, замученный, и я все забуду и я буду для него всем, чем он захочет. Но ты приходил, с губами, воспаленными от других поцелуев, только ища во мне иного, чем в других, требовал одного, -- чтобы я была декорацией в твоей жизни. И, изнемогая, я еще говорила себе: это будет завтра... И так незаметно, я сама не знаю когда, вытекли последние капли, развеялся последний дым. Я -- пустыня. Я -- только тень. Что я дам тебе?

Николай нагнулся к самому ее уху, прижал к себе ее знакомое, родное тело, шепнул ей, стараясь вернуть своему голосу все оттенки прежних дней:

-- Лида! Во имя нашего умершего сына... Во имя будущего нашего ребенка.

Она высвободилась из его рук, ее покрасневшее от слез, ее странно измятое лицо, с упавшими на лоб волосами, было жалко и страшно. И глаза опять стали безумными и большими.

-- Нашего сына? -- переспросила она.-- Неужели ты еще не понял, что это я сама убила его? Ты не понял, почему я не могла плакать над его гробом? Ах, я плакала, я слишком много плакала над ним, когда он был жив! Но я была орудием Бога, Который повелел мне, матери, отомстить тебе в твоем сыне. Я вынула его из кроватки, я положила его на подушку, я, рыдая, целовала его тельце, а руками душила за горло. И когда он перестал дышать, пошла звать тебя, и твоих любовниц, и доктора, и всех! И вы не поняли, никто! никто!

Она тоже хохотала в страшном ликовании истерического смеха. Мысли Николая путались. Он знал, он чувствовал, что она говорит неправду. Но у сознания не доставало сил отличить, где неправда. Он не находил слов и тупо повторял:

-- Это -- ложь. Это -- ложь.

Но она -- не в силах говорить -- показала рукой в сторону. Там, на кресле, на белой смятой подушке, лежал трупик ребенка с побагровевшим лицом и выкатившимися глазами.