И сейчас же, быстро, он заставил явиться другое лицо Лидии, в миг предельного отчаянья, когда она, уязвленная ревностью, выбегала раздетая на снежный двор и бросалась ничком на крыльцо, наземь, и кровь текла из ее разбитой головы. Он опять поднял ее на руки, понес домой; на него смотрят два безумных недоверчивых глаза, вдруг сделавшиеся словно двумя громадными зрачками. Она вся -- как затравленный зверок, а в его душе -- ничего, кроме ненасытной жалости к любимой, кроме нежной жажды дать ей счастье без меры и самому растаять в нем, как в лучах солнца.
Но пусть это будет не Лидия, -- пусть в его руках дрожит обнаженное, совершенно голое тело Мары, в одно из тех тайных свиданий, которые словно вырывали их обоих из мира живых, уносили их на другую, уединенную планету. Опять его охватило то исступленное желание, которое он всегда знал наедине с ней, желание чего-то большего, чем поцелуи, чем ласки, чем страстное отдавание себя; желание войти всем существом в нее и вобрать все ее существо в себя. В его глаза так сладостно легли линии ее тела, и дыхание этого тела, единственное, мучительно-желанное, влилось в ноздри и в губы, как остро пьянящий напиток.
Они опять близки. Опять возникает мука сладострастия. Она растет, она доходит до предела, она переходить в ярость и злобу. И вот оба они вдруг с отвращением отталкиваются друг от друга. Словно очнувшись, они озираются с ужасом, и каждому из них нестерпимо быть вдвоем. Один в другом узнает своего вечного, исконного врага. Все обидные слова, все оскорбительные упреки, какие только может подсказать ненависть, приходят им на уста. Им стыдно своей наготы. Для нее -- позор его взоры, ей унизительно его прикосновение. И ему хочется броситься на нее, ударить ее, убить, убить...
Но это уже не Мара. Это -- Кэт перед ним, высокая, стройная, девственная, нетронутая. Она пришла к нему, как столько раз прежде, в этот его кабинет, когда все спит в доме, сказать ему еще раз, что любит его, что хочет только его, но никогда не отдаст ему своего тела. Он сквозь ее глаза видит ее душу. И прежняя вера, что с ней, только с ней возможно неиспытанное и неизведанное блаженство, что она, только она, темным вдохновением, понимает все тайные жажды его существа, опять заставляет его влечься к ней, говорит ей единственные невозвратные слова. И вот их лица, почти против воли, склоняются друг к другу и возникают те яростные поцелуи, которые делают губы окровавленными. Руки переплетаются в объятии, причиняющем боль, замыкаются, как кольца; они падают на пол, сжимая друг друга коленями. Они борются, как враги в лесу. Он заламывает ей руки, она кусает его, как кошка. Сдавленное дыхание переходит в вскрики. Вдруг, как по удару пружины, они вскакивают; она с разорванным платьем, с обнаженной грудью. Он бросается в кресло, она исчезает, как тень...
Видения действительности, видения прошлого кружатся, как хлопья за окном. Три женщины, сменяясь, наклоняют свои лица, то счастливые упоенные, то искаженные отчаяньем, то безумные, то презрительно-оскорбляющие. Он слышит слова ласк и ожесточенных упреков. Он хочет, он хочет всего: и этого счастья, и этой муки. Он кружится с этими женщинами в опьянительной пляске, то припадает к их обнаженным грудям, то закрывает глаза перед их занесенными ударами. Темп дьявольского вальса все учащается, и уже нет сил, и уже нет сил поспевать за ним.
Ветер сильно ударил в окно. Николай на миг очнулся. Провел рукой по лбу. Образы были так ярки, что он испытывал истому в руках, словно после телесного усилия. Или он серьезно простудился в дороге? Он выпил стакан крепкого вина, и струйка огня протекла по его жилам.
Вьюга стонала за окном свой чудовищный вальс. Ничего там не было видно, кроме месива из белых точек.
III.
Перед Николаем стояла Кэт.
Он долго всматривался в нее, не зная, действительность это или опять одно из видений. Наконец, поверив, протянул к ней руки.