На самого себя покинут он,
Упразднен ум, и мысль осиротела, --
В душе своей как в бездне погружен;
И нет извне опоры, ни предела.
И чудится давно минувшим сном
Ему теперь все светлое, живое,
И в чуждом, неразгаданном, ночном,
Он узнает наследье родовое.
Тезой и антитезой здесь явно взяты образы "дня" и "ночи". День определен, как "отрадный, любезный"; ночь -- как "пропасть темная", где человек "немощен и гол". Чтобы синтезировать эти два образа, поэт вводит новый: день -- это только ковер, временно накидываемый над пропастью ночи (раньше тот же образ дан Тютчевым в стихотв. "На мир таинственный духов..."). Таким образом, ночь -- нечто более исконное, более родное человеку. Отсюда вывод: в элементе "ночном", как он ни ужасен, человек "узнает наследье родовое". Переводя этот вывод на язык отвлеченной мысли (поскольку такой перевод возможен, -- что равно относится к предшествующему примеру и всем последующим), можно его формулировать так: в бессознательном человеке имеются элементы, восходящие к отдаленнейшим эпохам; с современной научной точки зрения можно сказать (стихотв. напечатано в 1850 г.) -- восходящие не только к первобытным, пещерным людям, но и к предкам человечества в эволюции живых существ на земле. Эти элементы чужды современному строю человеческой психики, они в него вносят начало хаотичности. Но тем не менее мы не можем не чувствовать, что эти элементы нам родные, что наша современная психика -- только малый круг в безмерном кругу атавистических переживаний.
Вот более сложный пример, стихи Фета: