Неватль. Учитель, мне надо говорить с тобой.
Мудрец. Дети, прощайте.
Ученики расходятся.
Я давно ждал тебя. Говори.
Неватль. Я не стоял пред тобой с того часа, как ты видел меня -- опьянённым видением: Солнцем. Но уже тогда я знал, что приду к тебе. Я медлил. Тебе я вручил все мои надежды, всю мою заветную веру, и мне было страшно сделать решительный шаг. Но откладывать дальше нельзя. Решай, -- ибо только ты здесь властен, -- судьбу всех нас, всего человечества.
Мудрец. Может быть, я угадываю твою мысль. Но скажи до конца.
Неватль. Учитель! Не рассказывать нам друг другу, к чему пришли люди. И ты, и я, -- мы с ужасом измеряли те пропасти, в которые жалко сорвалось человечество, оба мы видели, что оно падает глубже, всё глубже, стремительно, как камень, и, с безнадёжностью отчаяния, мы пытались, -- тщетно, -- остановить падение. Где человеческое искусство? По тем скудным остаткам, которые хранятся в еще непогасших залах, мы знаем, чем было художество прошлого, его живопись, его ваянье! А не назовешь же ты творчеством скоморошеские изделия нынешних подражателей древним образцам или слагателей гимнов в честь консула! Что наша наука? У тебя десять или пятнадцать учеников. А одних отраслей знания, разработанных прошлыми поколениями, несколько сот! Один из твоих учеников займется одной наукой, второй -- другой, третий -- третьей, а кому ты поручишь остальные? Трое-четверо будут изучать три-четыре мёртвых языка и их литературу, а все другие языки, тоже великих эпох и народов, кто сохранит знание их? Мы не в силах даже удержать то малое, что передали нам отцы и деды, -- их доспехи раздавливают нашу грудь. Этот Город покрывает всю Землю, в нём миллионы зал, а мы занимаем несколько сот. На Земле могли бы жить сотни миллиардов людей, -- нас, по последнему подсчету, едва три миллиона! Число рождений сокращается с каждым поколением. Женщины выкидывают, не доносив. Если родятся живые младенцы, они хилы, и большая часть умирает в детстве. Среди нас почти нет детей, как, впрочем, почти нет и стариков. Мы -- предпоследний род. С нашими сыновьями погибнет всё человечество.
Мудрец. Не продолжай обвинительной речи. Ты сам сказал, что всё это меня давит столь же, как тебя. От тебя скрывать не надо: мы обречены. Человечество вымрет, как вымерли на земле животные и птицы, -- жалкий и безобразный конец! И я только мечтаю, что могу спасти людей от позора.
Неватль. Я тоже так думал, я тоже покорялся, с бешенством, как узник, грызущий цепи, но покорялся, -- долго, до того самого дня, когда увидел глазами небо и солнце. Мои скитания были отчаяньем, у меня уже не было надежд, я шёл только потому, что когда-то решил пойти. Мое тело повиновалось какой-то прежней воле. Но когда звёздное пространство влилось в мою душу, когда взоры мои испили солнечного света, бывшего недоступным нашим отцам, я весь переродился. Я понял нашу смертную болезнь и понял, в чём наше исцеление. Мы -- порождение Земли, мы -- её дети, и можем жить и цвести, лишь прикасаясь к земле. Оторванные от неё, мы должны умереть, как сорванные цветы. Мы покрыли землю плитами, -- её нет для нас; мы загородили небо крышей, мы заменили Солнце нашими лампами, свободный воздух -- искусственным. И вся наша жизнь стала чудовищной химерой, всё вывернулось, всё исказилось. Что было так просто, так явно нашим предкам, жившим на просторе полей, -- в нашей полумгле стало сложным, стало неверным, стало безумным. В нас убито чувство жизни, и мы полюбили смерть! Мы отреклись от старой жизни, но не были в силах создать иную. Было время, когда вся земля весной одевалась ковром свежей травы, цветов, листьев. В этих мириадах зелёных порождений не было двух созданий тождественных, во всём одинаковых. Если бы нас, убивших жизнь земли, заставили сделать то же, мы работали бы тысячи часов, будь нас, как прежде, миллионы миллионов! А природа к осени, как расточитель, бросала все свои сокровища в грязь, топтала их, засыпала их могильными снегами. Наша мысль изнемогает в поисках, как спасти человечество,--но путь один: вернуться к природе. Выйдем из нашей добровольной тюрьмы, бросим свои груди в ветер, окунемся в солнечные лучи и в ночные тени, и Великая Мать возродить нас, воззовёт нас к новой весне, как, бывало, вызывала зелень трав и деревьев!
Мудрец. Я плачу, слушая тебя. Но зачем ты говоришь это мне? Чтобы ещё раз унизить меня, показать, как бессилен я с моими крохами знания, добытыми тяжким трудом, с бою. Я давно унижен самим собой, я давно чувствую себя во прахе, опозоренным своим бессилием, своим неумением. Бей ещё раз!