Атла подходит к Катонтли, погруженному в работу.
Атла. Довольно ты работал. Отдохни.
Катонтли (поднимая голову). Да, довольно. Я все кончил. Вот пишу последнее слово. Пусть лежит здесь эта рукопись. Если когда-либо житель иных миров посетит нашу Землю и войдёт в этот покой, вот эти листы расскажут ему все о последних днях Земли.
Атла. Ты говоришь странно. Пугаешь меня!
Катонтли. Не обращай внимания. Я говорю сам с собой. Я, в самом деле, слишком устал.
Атла. Ты не пойдешь в большие залы? Там, говорят, такая толпа, что нельзя двигаться.
Катонтли. Нет, я хочу провести эти часы с тобой. Дай мне посмотреть на тебя. Не забыла ты, как -- уже давно теперь-- мы встретились в первый раз? Помнишь, на праздник в Зале Народов? Как рассказывается в старых книгах, я тоже почувствовал сразу, что вся моя жизнь с этого мига -- в тебе. Сердце мое сжалось какой-то прямо телесной болью. И, против моей воли, во весь тот праздник, куда бы ты ни шла, мои глаза следили за тобой. Я ловил себя на этом и смялся.
Атла. А я тебя боялась. Мне сказали, что ты -- ученый, и мне все казалось, что я говорю с тобой не так. А потом мы гуляли вдвоём по галереям третьего этажа. А потом ты меня поцеловал в первый раз, я помню хорошо, у статуи Свободы. А еще потом...
Катонтли. И знаешь, в те наши дни, при всем моём блаженстве, что ты -- моя, я не любил тебя так, как теперь. Тогда я любил тебя именно за это блаженство, за счастье страсти, которое ты давала мне... Ах, тогда я ужаснулся бы твоей смерти! Я отдал бы все, все, только, чтобы ты жила. Теперь я люблю тебя чище, совершенней. Теперь я люблю тебя за тебя. Теперь моему чувству все равно, жива ты или нет. Теперь моя любовь выше смерти.
Атла. Что ты все говоришь о смерти?