Талант есть совершенно особый дар, скажем, "небес". Иногда он "озаряет голову безумца, гуляки праздного". Иногда, напротив, падает он на человека сильного ума и мощной воли. В последнем случае в мире оказывается Гете, оказывается Данте, оказывается Пушкин...
В Л. Андрееве талант, -- стихийное дарование беллетриста, не соединяется ни с остротою мысли, ни с истинной культурой души.
"Жизнь человека" -- одно из самых слабых созданий Л. Андреева, если не самое неудачное. К сожалению, за последние годы Л. Андреев все упорнее стремится разрешать в своих произведениях какие-то общие, "мировые" вопросы. Он все старается быть глубокомысленным, хочет философствовать и поучать, и, вместо того чтобы быть прекрасным художником, оказывается довольно наивным проповедником и весьма жалким мыслителем. Темы, выбранные Л. Андреевым в "Иуде", "Жизни человека", "Тьме", -- по плечу только титанам мысли, в которых творческая сила соединяется с гениальностью ума: Л. Андреев "смазывает" их с ребяческим простодушием и с комическим самодовольством.
Написать "жизнь человека", вообще жизнь человека, вне условий времени, страны, народа, личности, -- задача трудности непомерной. Она была бы под силу разве только Гете, если бы он захотел отдать всю свою жизнь ей, а не созданию "Фауста". Характерный признак недалеких умов -- не понимать трудностей; и Л. Андреев разделался с "Жизнью человека" очень просто и очень скоро. Давая шаблоны, он воображал, что дает нечто всеобщее; обесцвечивая драму, лишая ее всяких красок, был убежден, что делает ее всемирной.
"Жизнь человека" -- единственное в своем роде собрание банальностей. Начиная с первого монолога "Некоего в сером", изрекающего такие общие места, как: "в ночи небытия вспыхнет светильник, зажженный неведомой рукой", или: "он никогда не будет знать, что несет ему грядущий час -- минута", на протяжении пяти картин действующие лица говорят только плоскости и пошлости. А в то же время автор, никогда не исчезающий за своими персонажами, сохраняет важный вид, словно он влагает в уста действующих лиц какие-то откровения.
В конце концов оказывается, что Л. Андреев о жизни человека знает и может сообщить такие истины: "Молодость и любовь утешают и в бедности", "В удаче все льстят, при неуспехе отвертываются", "Провидение часто не слышит молитв", "Мы не знаем своей судьбы" и т.д. -- Поистине, хочется повторить ответ Горацио Гамлету: "Призраку не стоило вставать из могилы, чтобы сообщить только это!" -- Не стоило быть художником, чтобы о жизни человека сообщить только всем и без того известное!
Если бы можно было серьезно отнестись к этому пятикартинному недоразумению в плохой прозе, мы сказали бы, что драма Л. Андреева -- клевета на человека. Нет, жизнь человека и душа человека не ограничены только теми ничтожными помыслами и желаниями, теми скучными и трафаретными переживаниями, какие показывает нам Л. Андреев. В человеке, в каждом человеке, и особенно в общечеловеке, есть нечто высшее, есть стремление к идеалу, есть дуновение с неба -- "черта начальна Божества", как выразился Державин. И Л. Андреев, конечно, подметил бы эту черту, если бы он захотел творить непосредственно, а не умствовал бы сверх своих сил. Теперь же его драма есть не жизнь человека вообще, а жизнь нарочито пошлого человека, рассказанная к тому же нарочито поверхностным наблюдателем.
Самая форма "Жизни человека" до крайности невыдержанна. Л. Андреев думал создать "стилизованную" драму, но сбивался в исполнении этой задачи на каждом шагу. Все время он старается сделать вид, что у него выведен не данный человек, но Человек вообще, что у него не любовь такого-то к какой-то, а любовь вообще. Но второй акт превращается в обычную реальную сценку из бытовой комедии, а четвертый сбивается на старомодную мелодраму. Автор не дает даже имен своим действующим лицам, но пригвождает действие к определенным местностям, говоря об Италии и Норвегии, и к определенной эпохе, упоминая об автомобилях и электрических лампах. Условные старухи, позаимствованные у Метерлинка, условный "Некто в сером", условные "друзья" и "враги" человека чередуются с реальнейшими фигурами доктора, прислуги и т. под. В общем получается безобразный аггломерат, лишенный единства и стиля.
Чуть ли не прав был кто-то, сказав, что единственное живое лицо в этом представлении: свечка.
Поставить "Жизнь человека" на сцене -- задача неблагодарная. Что можно сделать с этим выкидышем? Как влить жизнь в мертвые схемы и скучные трафареты, или как схематизировать, стилизовать сцены мелодраматические и бытовые?