-- Как? Вы же знаете все обычаи Персии. Я, к счастью, англичанин.
-- Пеня?
-- Ну, хотя бы пеня. Удовлетворение. Черт с ним, с выкидышем, с настроениями вахмистра -- и его мне жалко, подчиненных надо жалеть, -- но престиж, престиж!.. Понимаете?
-- Смею думать -- понимаю. Рад повиноваться. Правильное решение в таком деле.
-- Вас не спрашивают.
XII
Старик Мамед стоял на карауле в одном из отдаленных коридоров караван-сарая, у двери, за которой был заключен вахмистр Гулям-Гуссейн. Старик держал в дрожащих руках шапку и прислушивался к злой возне в пустой сводчатой комнате.
Он переминался, и легкие эти движения отражались за стеной беготней и какими-то тяжелыми прыжками. Он вздыхал неслышным старческим вздохом, "оттуда" отзывалось стонами и кашлем, влажным от слез. Даже самые мысли Мамеда возвращались к нему горькой болтовней и ропотом. "Тот", за стеной, скреб голову. Мычал. Стучал в наружную (никогда не в дверь!) стену. Глухой звук ударов о капитальную глину напоминал стук заблудившейся птицы об оконное стекло.
Проходивший мимо по коридору молодец и потешник Багир подошел, оглядываясь, к Мамеду и спросил шепотом:
-- Беспокоится? Я ночью стоял, так, поверишь ли, он глаз не сомкнул.