Окна обрызгали зелень кустарников неживым светом. Взглянув на этот свет и на колеблющиеся занавески, которые выкидывало негромким ропотом говора наружу, ротмистр рассмеялся:
-- Как хорошо, Дженни! Мы скоро уедем в Лондон.
Слышно было, как заливался Эдвардс и хихикал Мак-Мерри. Ему вторил непристойным фальцетом секретарь консульства, приглашаемый лишь в случаях исключительных торжеств. В стороне и молча сидел дряхлый старик, барон с русской фамилией, охранявший когда-то интересы подданных Российской империи на самой границе "сферы влияния". Не так давно его сын сбежал к какой-то разновидности дервишей, познававших истину, наедаясь тугавахтет -- кислого молока с гашишным маслом. Разумеется, он принял магометанство, его объявили святым, но его мать -- сидевшая сейчас рядом с мужем -- почти потеряла зрение от слез. На бывшего российского консула и его жену почти не смотрели, боясь испортить настроение. Именно вспомнив о них, Дженни сказала:
-- Как глупо, что их пригласили. Какие-то призраки из Эдгара По. Ты и так грустен сегодня.
-- Я? Ты ошибаешься. Я привез из эскадрона остаток раздражения, это верно, но приехал с ощущением человека, сделавшего все, что мог. Я сделал все, что мог. Правда, девочка? Ну, идем, нас ждут.
XXI
И старик Мамед и другой, в бурке, человек из обрушившегося в прошлое -- а как недавно оно было, -- Ибрагим-Заде вошли крадучись, быстро. Но во дворе их селям [селям -- мусульманское приветствие] был спокоен и важен. Они сделали рукою таинственный знак древних заговорщиков.
-- Мы знаем о твоем несчастье, Гулям-Гуссейн, -- сказал Ибрагим-Заде, -- и тот, кто послал нас, знает...
-- Сулейман-хан здесь, в городе?
-- Осторожней, Гулям-Гуссейн. Он знает. Он велик своим знанием человеческого горя и всегда отзывается, иногда раньше, чем ты сам о нем проведаешь. Так случилось со мной... Так вышло с тобой. Гулям-Гуссейн. В тот день, когда командир арестовал тебя, он призвал меня и спросил, кто такой векиль-баши Гулям-Гуссейн, которого оскорбил ротмистр Эддингтон.