-- Что же ты ответил? -- спросил Гулям-Гуссейн.
-- Ты прав, что любопытствуешь... Да, Гулям-Гуссейн, я дал волю своей вражде к тебе.
-- А он?
-- Он поступил, как мудрец. Он остановил меня и сказал: "Ты, Ибрагим-Заде, говоришь о том, что уже было. Это прошло. Теперь векиль-баши твоего эскадрона готов стать нашим товарищем и братом. Англичане сами отгоняют от себя верных и преданных людей. Тем хуже для них. Нам же нужны такие люди, как векиль-баши, -- храбрецы, знакомые с военным делом. Нужно найти связь с ним". Не прошло и дня, а нам уже рассказывали о том, как над тобой издеваются. И тогда он послал тебе письмо.
-- Да, да, оно пришло вовремя.
-- Нам рассказывали, как ты его принял...
-- Я сидел оторванный от семьи, от больной Фатмы, и мне казалось, что я не то в тюрьме, не то в плену, среди врагов, которые без всякого милосердия приговорили меня к пожизненному заключению. Меня забыли. Я готов был отчаяться. И вдруг письмо...
-- Когда он узнал, что сделал с тобой Асад-Али-хан, он заметил: "Гулям-Гуссейн наш".
-- Я верно передал твои проклятия, -- вмешался Мамед. -- Тогда ты стенал, теперь, после страшного горя, ты скрепился и молчишь. Из ярко вздутого огня не идет и дым.
-- Когда меня вызывали из темной, чтобы отдать деньги, я шел убить его. Но тут торчал Асад-Али-хан и пустыми гневными речами мешал моей ненависти. Я пошел домой, и по дороге мой случайный враг разоблачил окончательно всю гнусность англичанина. Сабзи-фуруш сделался в моих глазах меньше мошки, когда я узнал об отвратительном подлоге и издевательстве над моим горем. Пусть сады зарастут бесполезной колючкой, пусть разразятся тучи каменным дождем. Теперь я найду его, моего командира. Он кончил свою жизнь.