Тело у нее было сухое и ломкое, белье -- старомодно и наивно, шепот забегал вперед шарящих пальцев Григория Васильевича.
-- Я не девушка, -- шептала она. -- Я помню тебя с детства, я всегда мечтала о тебе. Какая у меня кожа здесь.
Лучше бы она называла вещи в комнате. Нет, это не освободит от московской муки.
-- Только не надо детей, -- шептала она. -- Это такая пошлость.
Предупреждающий шепот и тяжелое дыхание стояли в комнате. Григорий Васильевич от досады стал слышать себя.
-- Ты не будешь презирать меня? -- шептала она. -- Скажи, что не будешь.
И раскидывала руки. Конца, казалось, не будет ее излияниям.
Он искал потом слов, чтобы увериться в ее подчинении.
-- Ты любишь меня?
Она отмолчалась. "И эта противится", -- подумалось ему. И прощание огорчило его сухостью. Она ушла и словно весь воздух унесла из номера. Григорий Васильевич задыхался, хотелось кричать от страха -- вот-вот разорвется сердце. Рассвет запал его мечущимся в тоске среди сбитых жгутами простынь.