И вышел с накипающими на губах обличениями. "Торгуешь дочкой, Иван Иванович", -- твердил он беззвучным шепотом. И фраза эта вела его коридорами пассажа, заставила резко повернуть к Никольской и направиться в Охотный к Ланину.
Рыбник выболтал все сразу. Его грубая язвительность искала немедленного выхода.
-- Морда желтая, злая, стало быть, все известно. Поздравляю, упустил девочку. Ну, да баба с возу -- кобыле легче. Ты человек незадумчивый.
-- Незадумчивый? -- повторил Григорий Васильевич. -- Посмотрим.
И он покинул лавку, нарочно не простившись, чтобы видели, как он глубоко, возвышенно страдает. Горечь до краев наполняла его. Его словно мучили лишением необходимого воздуха. Таким он явился к Людке. Та сидела у окна и чинила на грибе пятку чулка.
-- Когда ты едешь на Кавказ с Бернштейном?
Первый звук его голоса, хриплый и неверный, удивил ее странной тоской. Ему все сообщили, -- большая услуга. Очевидно, обойдется без предварительных нудных разговоров. Лицо у него кривилось от отвращения. Небрежно причесанная, со сбитым пробором в прямых, сероватых волосах, бледная, с мутным взглядом, она казалась старой, нездоровой, может быть, от нее даже пахло лихорадочным выпотом. И она улыбалась, довольная.
-- Я разбогател не вовремя, -- сказал Григорий Васильевич. -- Дом сгорел.
А вдруг она пожалеет, что рано продалась Бернштейну?
-- Это хорошо, что мы так спокойно расходимся, -- опять начал он деланно-веселым тоном. -- Очень хорошо и свободно. Теперь ясно: мы никогда не любили друг друга, а была только страсть, телесное влечение.