-- А Миша как? -- спрашивала она в двадцатый раз. -- Он в записке пишет, что совсем спокоен, -- правда ли?
-- Бойцовский вид, что надо. Я даже с ним перешепнуться успел. Он здорово сказал: "Как меня арестовали, так я словно маленьким стал или больным, на чужом попечении и ни о чем заботиться не надо..."
Славка не щадил красок, и краски густо ложились на ее щеки, Она в свою очередь сыпала всем набором приятного для молодых собеседников. Хвалила Симочкины глаза, фигуру и снова сбивалась на тревожные вопросы об участи Михаила Михайловича.
Нога опухла, лежала как бревно, приковала к кровати крепко. Врач сказал, чтобы больная не мечтала встать раньше, чем через пять-шесть дней. Но все огорчения проплывали мимо. Даже самая скука белой комнатенки, казалось, облегчала.
Со времени нашествия саранчи Таня с необыкновенной резкостью, с почти телесной убедительностью ощущала, что вовлечена в поток, в водоворот событий, слышала шум их приближения, как того поезда, который должен увезти куда-то, -- ее несло за ними. Ни одного движения не удавалось сделать свободно, по своей воле. Увлекали чужие поступки, посторонние обстоятельства вынуждали или сопротивляться, или покоряться, но следовать, не отставать. Стихии разыгрались вокруг. Она ослепла, слышала только их, обоняла запахи бури. Теперь же лежала выкинутая на берег, на твердую землю. Под ней -- еще сырой песок и слышен шелест волн, -- он может стать снова грозным, поднять на валы. Но сила и воля ее крепли на отдыхе.
Газеты неблагополучно пахли свежей печатью, шуршали раздражающе. Репортерские записи, безжизненное подражание действительности, передавали произнесенные признания, лживые увиливания с невыразительной полнотой и точностью.
Писал и Веремиенко. В записках чувствовался сухой испуг и вместе с тем безразличие к окружающему, он как будто даже и не замечал отсутствия Тани.
"Сегодня начались прения сторон, -- писал он, -- общественный обвинитель требует казни Тер-Погосова, Муханова, Гуриевского, Бухбиндера и моей. Что ж, заслужили, знали, на что шли".
Он выводил это, казалось ей, мертвеющими пальцами. Как выдавил он это слово "моей". Она искала дрожи в завитках букв, -- нет, они, как обычно, ровно змеились по бумаге писарским почерком.
Другой клочок бумаги доставил тоже горькое чувство. Его принесла вечером Симочка, извиняясь, что не могла передать днем.