"Береги себя, помни, что ты беременна", -- писал Михаил Михайлович. Это ни тоном, ни содержанием не подходило к тому, что переживала Таня. Она боялась чисто мужского самолюбия, -- его же в Крейслере наблюдалось предостаточно, -- от него и бежала за Онуфрием Ипатычем. Этой заботой о беременности он как бы утверждал право собственности на жену... Ночь не удалось заснуть. Горечи и сил, накопленных в бездействии, некуда было девать. Утром постигло странное опьянение, похожее на полет во сне. Она валялась уже четвертый день.
Славка забежал бледный. Янтарные глаза дрожали. Сообщил о речи прокурора.
-- Засыпался с Крейслером. Требовал только общественного порицания.
-- А Онуфрию Ипатычу?
Имя едва сползло, как кусок ваты, налипший на язык. Славка замялся, отвернулся, она беззвучно шевельнула губами: "Расстрел?" Кивнул чуть заметно. Сердце бросилось ей к горлу, готовое задушить.
-- Неужели нет надежды?
Славка не отвечал.
Два дня тянулись речи адвокатов. Таня вызвала Марью Ивановну. Та пришла. Едва она раскрыла дверь, Таня набрала воздуху крикнуть: "Что с вами?" На пороге стояла старуха с дряблым желтым лицом, напоминавшим старческую женскую грудь. Ничего не рассказывала, не бранилась, сама попросила чаю и выпила только чашку. Прощаясь, сказала:
-- Видно, не сносить нашему Онуфрию Ипатычу головы.
Помялась, тяжко дыша, ушла, не подобрав волос под платок.