Наконец однажды рано утром Михаил Михайлович принес газету и прочитал о помиловании.
-- Защитники Муханова и Тер-Погосова направили ходатайства в Москву. Но едва ли...
Таня плакала и дышала полной грудью.
-- Онуфрий Ипатыч, -- повторяла она, -- бедный. Десять лет.
Она легко поддалась утешениям, что бывают же амнистии, досрочные освобождения, что сколько народу так освобождают. Успокоив жену, Михаил Михайлович сказал:
-- Хочешь поехать со мной? Завтра я еду на завод сдавать дела.
-- Как сдавать дела? Разве мы не вернемся в Степь?
-- Нет, нет. Не поедем. Мне предложили работать в Отделе защиты растений. Правда, больше по административной части, чем по научной, но я завоюю и лабораторию. Ведь завоюю, да? -- Он усмехался, морщил лоб, обнимал жену. -- Мы еще повоюем! Она основана...
Осекся, жена не расслышала, не потребовала окончания фразы. Краска удовлетворения играла на его загорелых веснушчатых щеках. Он отвернулся, устыдившись своего торжества.
Таня, оставшись одна в городе, принялась искать жилище: две комнаты. Странное ощущение испытывала она, бегая по тем же улицам, по которым ходила до процесса. Строения, мостовые, вывески, витрины, все существо города с его шумами, запахами, мерещились ей порождениями бреда, не имеющими влияния на действительную жизнь, состоящую из забот об Онуфрии Ипатыче и негодования на мужа. Теперь дома и тротуары получали воплощение. Они взяли власть над помыслами. Существование наполнялось реальностью. Она узнала, что в городе очень тесно, "как в Москве", достать комнату почти невозможно, что растет нефтедобыча и жители полны надежд. Появилось словцо нэп, привилось, как обретенное из родников народного словотворчества.