Вернулся Михаил Михайлович, привез вещи. Таня рассказала о безуспешных поисках. Он примирился с первого слова:
-- Придется остаться у Блажко. Не век же Симочка будет тянуть волынку со Славкой, а они здесь не останутся, у него чудная комната.
Позвали Симочку, сообщили решение. Оказалось, и в спальне пришли к необходимости просить Крейслеров остаться: боялись уплотнения.
Михаил Михайлович бросился распаковывать вещи, "бебехи", как он называл. Остановился перед избитым чемоданом и, согнувшись, стал тайком рыться в бумажнике.
-- Видала, жена?
И он подал на ладони изумрудные серьги -- талисман. Симочка покраснела, повисла на шее у Тани, когда та спросила:
-- Это вы все сделали?
Крейслер радовался и острил об этих серьгах трое суток.
Через две недели Таня добилась свидания с Онуфрием Ипатычем в исправдоме.
Был сентябрь, и навернул холодный, сырой, с печальными ароматами северного ненастья, ветер. Маленький трамвайный вагон, дребезжа и скрежеща, полчаса брал петлистый подъем. Давно миновали шумные вонючие улочки с черномазыми ребятами, роющимися в пыли. Путь шел пустырями, каменистыми обрывами, где гудел ветер, серый, как море внизу. Тюремный замок вырос неожиданно из-за поворота. Крепостные русские стены, шатровые башни, бессмысленные в местной суши, бойницы, -- унылое воплощение империалистских фантазий, которыми грезили губернские завоеватели, -- все это как будто наворотило бурей откуда-то с севера. За тюрьмой раскинулся железнодорожный поселок, -- и домики казенной стройки тоже не походили на сакли туземных предместий. На площади, на самом юру в столбах пыли расположился базар, торговали русские бабы дынными семечками, сушеными фруктами, барахлом. Покупателей было мало, меньше, чем палаток с холщовыми крышами, которые трепались, как подолы. На одной палатке трепетала вывеска: