"Сдезь все дли передач".
Таня вспомнила, купила мыла, положила в сверток. У самых ворот ее нагнал долговязый белокурый мальчуган, забытый, как сновидение.
-- Татьяна Александровна!
-- Сташек! Ты откуда?
-- С базара. Насилу улизнул. Мама увидала вас после меня, я показал, хотел было крикнуть, да она запретила.
-- Почему запретила? Что вы здесь делаете с мамой?
-- Вы не знаете, она разошлась с папой? Из-за Онуфрия Ипатыча, -- пояснил он и густо порозовел пятнами. -- Какая буча была. Папа уезжает в Польшу, а мама и я торгуем здесь. Надо же кормиться. Мы теперь живем у дяди, маминого брата, на железной дороге. Он -- машинист.
-- Так она запретила окликнуть меня, -- задумчиво проговорила Таня.
-- Ну, прощайте, -- резко прервал мальчик. -- Увидит, поколотит, у нас недолго. Она вас змеей зовет. "Вон опять поползла", -- сказала.
Неверная злая улыбка сверкнула на вытянутом худеньком личике. Он, верно, искал ключа к тому, что происходило с семьей. Но, кроме новых слов, ничего не узнавал и за звуками не видел содержания. И если понял, что значит, что папа и мама разошлись, то понял, как начало бедности и безраздельного главенства бабьей скуки в их существовании. Но что надо подразумевать под обозначением "Онуфрий Ипатыч", он не представлял. Лицезрение Татьяны Александровны, которая в речах взрослых часто выступала в связи с Онуфрием Ипатычем, ничего не объяснило. Он убежал, не оглядываясь.