-- Сгружать, сгружать! -- кричал Веремиенко.
Эффендиев остановился круто, начальник станции едва не толкнул его в спину, хриплый шепот прошипел по всей длине платформы:
-- Что сгружать, сука, когда вы не сумели сберечь груза? Муханов словно не слышал, но еще ровнее и неуловимо громче (несомненно, громче) продолжал сообщать Крейслеру:
-- Парижская зелень. Мы скупали ее, будь она проклята, по немыслимой цене. Мышьяка под конец уже не было на рынке. Отруби для приманки, патока, каустическая сода, серое мыло... По нынешним-то временам! Есть от чего голову потерять! Если капитана не расстреляют, я буду удивлен, хотя и рад, -- я не люблю крови.
Он содрогнулся, закашлялся, стал закуривать папиросу -- руки его дрожали -- и, как в забвении, повторил:
-- Я арестовал капитана.
-- А все-таки что-нибудь привезли? -- резко спросил Эффендиев, ни с кем не здороваясь.
Муханов не повернулся к нему, но почти по-военному четко начал рапортовать Крейслеру об аппаратах-сжигателях, выполненных по его проекту, об остатках ядов и горючего, уцелевших на пароходе.
-- Сделаем, что в наших силах, мы -- не боги. Механическая борьба не обещает большого успеха, но нельзя опускать руки. И, как насмешку, мы привезли штук семьдесят ранцевых опрыскивателей "Аутомакс", -- превосходные, -- одиннадцать конных "Верморелей" да два "Платца".
-- Ядов-то, неужели ничего не осталось?