-- Она сумасшедшая! Ее надо взять под опеку. Нам грозит чуть ли не эмиграция, как, помнишь, аристократам во время Конвента, а она... Положение грозное, и тот, кто не понимает этого, пожалеет.
-- Что-то очень страшное и необыкновенно явственное, нечто вроде погрома и землетрясения одновременно готовят могущественные и враждебные силы, -- мать помогает им.
Павел Алексеевич опять принялся за свои заклинания, длинные и безответные, произносимые глухим, протяжным голосом, который тогда входил в моду, чтобы через два-три года стать общепринятым.
-- Ужасный жаргон политиков раздирает мне уши, которые я приучаю к иной музыке... "Черт меня дернул родиться в России, да еще с умом и талантом".
Нина Николаевна подбежала к письменному столу, взъерошила волосы, сморщила лоб, сжала губы, стала походить на салопницу-богомолку, -- это значило изображать нигилистов шестидесятых годов.
-- Каракозов, глухое время... Желябов, Перовская! В народ! В народ!
-- Перестань, Нина, -- прервал ее Павел Алексеевич, -- я чту их память. Быть жертвой, а не убийцей...
Она не унималась.
-- Как же, Суслова, первая эмансипированная баба, постоянно бывала, Михайловскому нас показывали...
-- И вот, выбравшись из капища революции, мы попадаем в Содом...