Мицкевичъ былъ великій поэтъ не только въ польской, но и въ общеевропейской литературѣ. Кромѣ чудной прелести, гармоніи и силы рѣчи, чрезвычайно яркаго и блестящаго колорита образовъ, полныхъ нѣги, страсти и огня, его произведенія въ высокой степени оригинальны по содержанію и направленію. Можно упрекать его за чрезмѣрное увлеченіе шляхетской стариной, за идеализацію старопольскаго быта, за очень опасную и двусмысленную политическую тенденцію и мораль имъ проповѣдываемую; но нельзя отказать ему въ неотразимой силѣ выраженія, широкомъ размахѣ мастерской кисти и чрезвычайномъ разнообразіи, богатствѣ и типичности образовъ и картинъ, характеровъ и положеній. Въ Пушкинѣ больше художественной мѣры и классической простоты и законченности; Мицкевичъ болѣе образенъ, страстенъ, размашистъ, но эксцентриченъ, парадоксаленъ и, такъ-сказать, стихіенъ.
Замѣчательный поэтическій талантъ обнаружили еще два поляка, которые, составляя школу Мицкевича, нерѣдко подымались до одинаковой съ нимъ высоты: то были Браспискій и Словацкій. Ихъ дарованія были не столь разнообразны и дѣятельность не столь широка и вліятельна; они только до крайности развили то самое направленіе, которымъ шолъ Мицкевичъ; но при этомъ безконечно разошлись между собою. Красинскій взялъ положительную сторону Мицкевича, его религіозное міросозерцаніе; Словацкій же -- отрицательную, протестъ противъ существующаго, но во имя не польскаго прошлаго, какъ Мицкевичъ, а во имя правъ человѣческаго разума. Красинскій писалъ свои гимны, своего "Иридіона" въ Римѣ и о Римѣ, но не безъ отношенія въ польскому прошлому, которое представлялось ему, какъ и Мицкевичу, въ радужныхъ краскахъ утраченнаго счастія. Словацкій тоже поэтъ эмиграціи; онъ только болѣе другихъ эманципировался отъ предразсудковъ и преданій польскаго прошлаго, но съ тѣмъ вмѣстѣ потерялъ всякую вѣру въ рай и въ адъ, въ добро и зло, болѣе же всего въ идеалъ и мечтанія, надъ которыми онъ издѣвается съ сарказмомъ и жолчью Байрона и Гейне. Замѣчательна судьба этихъ трехъ корифеевъ польской литературы. Оторванные отъ народной почвы, перенесённые въ среду хотя привычную ихъ мысли, но чуждую славянскому духу, измученные внутренней борьбой, они постепенно задыхаются въ этой иноземной атмосферѣ и впадаютъ въ какой-то фантастическій и мрачный мистицизмъ, галлюцинаціи и полупомѣшательство. Подобный конецъ постигалъ и многихъ другихъ польскихъ пѣвцовъ изгнанія, поэтовъ эмиграціи. Самыми знаменитыми изъ нихъ были Гарчинскій и Гощинскій. Первый яркимъ метеоромъ промелькнулъ на горизонтѣ польской поэзіи, оставивъ по себѣ одну блестящую поэму "Вацлавъ" и возбудивъ много несбывшихся надеждъ въ самомъ Мицкевичѣ. Болѣе замѣчательныхъ созданій осталось отъ Гощинскаго, поэта украинскаго кружка, воспѣвшаго стараго козачину и грозную его борьбу со шляхетчиной. Видно, что онъ былъ воспитанъ на украинскихъ думахъ, откуда заимствовалъ много сильныхъ красокъ и острыхъ звуковъ.
Къ этому же кругу украинскихъ поэтовъ принадлежатъ Мальчевскій и Залѣскій. Они стоятъ уже дальше отъ Мицкевича и, подобно Гощинскому, черпаютъ свои вдохновенія изъ народной пѣсни, хотя въ ихъ шляхетскомъ сознаніи эта хлопская русская пѣсня отражается довольно своеобразно -- совершенно иначе, чѣмъ, напримѣръ, въ "Гайдамакахъ" Шевченки.
Здѣсь можно бы было упомянуть еще о нѣсколькихъ польскихъ поэтахъ галицкаго кружка, изъ которыхъ Бѣлевскій, Семенскій и Ленартовичъ относятся тоже къ числу писателей народнаго направленія; но по своему таланту они менѣе значительны и оригинальны. Почти тоже должно сказать о литвинѣ Кондратовичѣ (Сырокомлѣ).
Вообще, съ конца 40-хъ годовъ поэтическая струя польской литературы постепенно сякнетъ и почти окончательно прекратилась въ наше время. Въ замѣнъ того развивается романъ и повѣсть -- историческая и бытоописательная. Въ этой области создали себѣ литературное имя Бернатовичъ, Корженевскій, Качковскій и, въ особенности, Крашевскій, польскій Дюма, написавшій болѣе 200 томовъ повѣстей, романовъ, этюдовъ литературныхъ и даже учоныхъ сочиненій. При чрезмѣрной производительности, онъ не могъ давать надлежащей отдѣлки своимъ издѣліямъ, представляющимъ, впрочемъ, важный матеріалъ для характеристики разныхъ слоевъ современнаго польскаго общества, которое Крашевскій изучилъ такъ подробно и изобразилъ во многихъ случаяхъ такъ мастерски.
Переходя отъ литературы къ наукѣ мы замѣтимъ, что сила толчка, даннаго послѣдней Лелевелемъ, была столь значительна, что она увлекла всѣ почти учоныя силы страны на поприще исторіографіи, въ самомъ обширномъ ея значеніи, обнимающемъ исторію литературы, права, церкви, государства и т. д. Внѣ этого круга и довольно самостоятельно развился и дѣйствовалъ только знаменитый польскій критикъ Мохнацкій, преемникъ Бродзинскаго, имѣвшій въ польской литературѣ почти такое значеніе, какъ у насъ Бѣлинскій. Съ легкой руки Лелевеля въ Польшѣ появилась какъ бы манія къ историческимъ изысканіямъ. Главными ихъ центрами стали Львовъ, Краковъ, Бреславдь и Варшава, а отчасти Вильна и Петербургъ.
Критицизмъ и серьозное отношеніе къ историческому матеріалу развивались, а съ нимъ и безпристрастіе въ оцѣнкѣ своего прошлаго. Главныя силы обращены были на изданіе историческихъ источниковъ и памятниковъ. Если сравнить правленныя изданія Бачинскаго съ добросовѣстными Дзялынскаго и Бѣлевскаго и учоными Гельцсля, то можно замѣтить значительный успѣхъ въ этомъ отношеніи. Если нѣкоторые изслѣдователи и увлекаются еще предвзятыми теоріями и предразсудками политическими или религіозными, какъ, напримѣръ, Духинскій или Дзѣдушицкій, то за-то другіе вполнѣ отъ нихъ свободны, какъ Іосифъ Лукашевичъ, Зубрицкій, Ярошевичъ и многіе другіе.
Въ лицѣ Шайнохи польская исторіографія нашла наконецъ человѣка съ сильнымъ описательнымъ талантомъ, и хотя онъ нечуждъ нѣкоторой парадоксальности и поэзіи въ наукѣ, но за-то ея пріобрѣтенія и результаты становятся этимъ способомъ достояніемъ всего читающаго общества, народа. Являлись опыты и цѣльнаго философскаго обзора фактовъ отечественной исторіи, напримѣръ Морачевскаго, но, повидимому, для подобныхъ трудовъ не приспѣло еще время, такъ-какъ критическая разработка частностей всегда должна предшествовать философскому ихъ сцѣпленію и обобщенію.
Въ лицѣ, наконецъ, Мацѣевскаго и Малиновскаго современная польская наука имѣетъ людей, которые вышли за предѣлы польской литературы, изучая польское право и языкъ сравнительно со всѣми другими славянскими, подобно Суровецкому и Линде, что знаменуетъ уже новую эпоху, когда литература польская сольётся съ общеславянскою.
Подведемъ итоги нашего обзора почти тысячелѣтней духовно-литературной дѣятельности поляковъ. Несомнѣнно, что по своимъ размѣрамъ и внутреннему достоинству, польская наука и литература самая значительная между славянскими, за исключеніемъ развѣ русской, которая можетъ съ ней поспорить. Несомнѣнно и то, что эта литература, органически развиваясь изъ извѣстныхъ началъ, въ опредѣленномъ направленіи, дошла до послѣднихъ своихъ результатовъ, завершила полный кругъ генетическаго развитія и представляетъ собою законченное цѣлое. Но въ природѣ физической и духовной нѣтъ исчезновенія, а лишь преображеніе, и въ непрерывной цѣпи органическаго развитія людей и народовъ конецъ одного звѣна перекрещивается съ началомъ другого: завершила свой кругъ и преставилась литература старая, католическо-шляхетская, но зарождается и начинаетъ фазу новаго развитія литература народная, польско-славянская литература будущаго. Нѣтъ сомнѣнія, что она будетъ настолько оригинальнѣе но содержанію, свободнѣе по выраженію, богаче и разнообразнѣе старой, насколько народъ сильнѣе, живучѣе, даровитѣе и, наконецъ, справедливѣе сословія или касты. Что теряла польская образованность, замыкаясь въ средѣ одного сословія, видно изъ тѣхъ немногихъ, но блестящихъ выскочекъ некультурныхъ сословій, которые по временамъ пролагали себѣ путь въ среду шляхетскую силою своего дарованія и знаній. Изъ мѣщанъ происходили Григорій изъ Санока, Мѣховитъ, Кромеръ, Дантишекъ, Яницкій, Марыцкій, Шимоновичъ, Кленовичъ, Морштывы, Несецкій, Сташицъ.