-- И мне страшно, Ташенька. Что делать?
-- Барыня...
-- Ташенька! Отчего это так выходит: когда человек живет по совести, он ангел, а когда по разуму, он сатана...
-- Не понять мне этого, барыня наша милая, что это вы как говорите...
Таша прижала к своим глазам уголочек ночной кофточки, и из ее глаз покатились слезы.
-- Барыня, милая, -- говорила она, всхлипывая...
Таша поставила свечку на комод и пошла к Анне Павловне, как-то растопырив руки, точно она боялась, что та убежит от нее.
Лицо Анны Павловны капризно сморщилось. Губы дрогнули.
-- Постой, Ташенька, -- проговорила она покорно, -- я вот сейчас в кровать лягу и засну. До утра буду спать. Спокойно, спокойно! Вот только халат расстегну. Или он у меня и без того уж расстегнут. Знаешь, почему он у меня расстегнут? Догадываешься? Я, ведь, меньшенькую мою, последышка моего, грудью потихоньку кормила! Я ее до двух лет решила кормить! Только, ведь, и побаловать детушек, пока они в младенчиках... Да что ты от меня пятишься, Ташенька? Чего ты боишься меня? Ташенька, а Ташенька?
Таша пятилась от Анны Павловны, как-то оседая назад, широко раскрывая глаза. А та все говорила ей растроганным, ласковым и певучим голосом: