Сейчас он все раздумывал в нерешительности, и розовая краска заливала его щеки.
-- Ну, Володька же! -- властно долетело до него из-за низких кустов шиповника, кое-где уже распускавшего золотисто-желтые и нежно-розовые цветы.
Володя тронул поводья, повертывая иноходца на извилистую тропку, поднимавшуюся к полуразрушенной усадьбе, мимо плетневых овчарен с снятыми крышами, мимо подпертых слегами амбарчиков, кривобоких, готовых развалиться.
"У-у, как бедно они живут, -- думал Володя. -- С каждым годом все хуже"...
Старая седомордая собака хрипло тявкнула на него с завалинки. Зевласто закричал петух. Свинья шла из сада через поваленный плетень.
"А конюшни и каретный сарай Протурьев на слом продал", -- подумал Володя и привязал иноходца к ветле.
Балкон был так дряхл, что по нем было страшно ступать, и Володя нерешительно придерживался за перила, взбираясь по кривым ступеням. Зоя Ипатьевна, смеясь прекрасными серыми глазами, говорила ему сверху:
-- Я имела дерзость тешить себя нарядной мечтою, что вы влюблены в меня. Да, да, вы, вы, Гофманка! А вы, кажется, охотно готовы променять меня на каких-то скверных полольщиц!
Володя вспыхнул. Даже его брови стали розовыми. Боком и неловко он протянул руку молодой женщине.
-- Ну, не краснейте же так ужасно, Гофманские капли, -- закричала на него Зоя Ипатьевна, -- право же, я не собираюсь целовать вас насильно.