Белки его узеньких глаз стали красными и гневно прыгали его толстые губы под точно нарисованными углем ниточками -- усами.
-- А вам какое дело до меня и до нее, до Зои Васильевны? -- проговорил и я, тоже весь заражаясь злобою.
-- Потому что я ее люблю, -- с трудом выговорил Сквалыжников, -- и неужели вы не догадывались об этом.
-- Любите? вы? -- повторил я, смутившись, -- а она вас? тоже любит? -- вдруг добавил я.
Сквалыжников заломил обе руки и сделал несколько шагов мимо меня. Я все ждал его ответа.
-- Любит ли она меня? -- переспросил Сквалыжников. -- О, если бы, но, увы! она меня презирает! И разве вы не замечали этого? Простите меня, простите меня, -- почти завопил вслед за этим Сквалыжников, протягивая ко мне обе руки, -- вы же сейчас уже поняли, что вся эта дикая выходка с моей стороны продиктована мне моей бешеной ревностью. Вы понимаете меня, молодой человек, не правда ли? вы понимаете несчастного раздавленного ревностью? -- Сквалыжников, все еще протягивая мне руки, захлюпал толстыми губами, точно собираясь заплакать.
-- О, молодой человек! -- почти вопил он. Он стал мне противен до тошноты.
Я повернулся к нему спиной и пошел в дом. Меня точно осветило и обогрело солнце. Я был счастлив и все мои тяжкие сомнения будто развеяло ветром. А этот толстый человек с жирными щеками был мне только несносен.
Впрочем, перед самым ужином в мое сердце вновь вошли черные призраки с острыми крыльями. Но я сказал с притворной надменностью:
-- Пусть!