Она положила руки на мои плечи. Я схватил ее как наидрагоценнейшую добычу и втянул к себе. И застонал точно мне перерезали горло.
-- А тот спит ... будь спокоен, -- прошептала она, чуть содрогаясь.
Пятнадцать ночей подряд я опускал пилюли в ту рюмку на ночном столике. Пятнадцать ночей подряд!
И те деревья все еще цвели, угарные, пьяные, сумасшедше-дерзкие, разливая вокруг свой сладчайший яд, свою заразу.
IV.
Повернувшись носом к стене, Миша все плакал и плакал не переставая, жалобно всхлипывая. И эти тихие всхлипывания кололи меня как раскаленные гвозди. Я не выдержал, порывисто поднялся на ноги и пошел прочь. Из столовой уже ясно было слышно несносное бормотанье в кабинете Ардальона Сергеича и я быстро-быстро пошел туда. Но, не доходя порога, повернул обратно. Сквалыжников увидел меня, на цыпочках осторожно подошел почти вплоть и шепотом спросил:
-- Что, все еще болят виски?
-- О, да! -- сказал я, жалобно морщась, почти готовый расплакаться.
-- Еще бы! не засыпать ни на минуту в продолжении трех суток это что-нибудь да стоит, -- Сквалыжников соболезнующе покачал головою и по-бабьи подпер рукою жирную щеку.
-- На бабу он похож, а не на объездчика из солдат, -- пришло мне в голову внезапно, на деревенскую бабу с подведенными углем усами. -- А когда его будут хоронить? -- спросил я вслух.