Три свечи горели вокруг него, а он лежал такой тихий, такой строгий, с таким значительным выражением застывшего будто окаменевшего лица. Рыжая борода лежала на его груди широким веером. Я перекрестился, поклонился ему до земли и сказал старосте, который гнусаво читал над ним черную книгу:
-- Вас барыня зовет ...
Староста вышел на цыпочках, а я тоже на цыпочках подошел туда, где висели пистолеты.
-- Всегда к вашим услугам, -- проворчал я все так же досадливо. И, сняв с гвоздя один из пистолетов, спрятал его за ремень под блузу, тут же убедившись, что он заряжен.
-- Я убью Сквалыжникова, -- сказал я, подходя к Зое Васильевне, -- вас я не трону и пальцем, но Сквалыжникова убью!
-- Какой вздор, -- прошептала Зоя Васильевна, -- вам просто нужно хотя один часочек поспать. Вы до смерти измучены, мой бедный дружочек, на вас и лица нет!
Прямая, как стрела, межа уперлась мне прямо в глаза сейчас же за воротами и привела меня в лес. На широкой поляне пастухи пасли стадо свиней. Мальчик и старик. Мальчик, еще не отравленный женской любовью, и старик, уже забывший о женщинах. Я подошел к старику и сказал:
-- Когда ты встретишь ту женщину, передай ей, что мои последние мысли о ней и с ней.
-- Чего-с? -- переспросил старик, шамкая губами.
-- И еще скажи ей, -- повторил я почти гневно, -- что без нее жизнь была бы похожа на мертвую пустыню!