-- Матушка Владычица, как же ему не плакать? Молока у меня званья нет; молоко, сударушка, пропало. Ребенок цельный день не емши, не пивши. Пожевала я ему хлебца, сделала соску, только возьмет он, пососет, пососет и сейчас же назад отрыгает, душа не принимает...
Марья Константиновна глядит на бабу широко раскрытыми глазами. "Господи", думает она: "неужто ребенок должен умереть с голода"?
Она смотрит на ребенка. Маленькое и худенькое тельце все вьется в невыносимых страданиях голода и жажды. Голосок перехватило от натуги, а из бледных губок рвется сиплое взвизгиванье. Он корчится, как на огне.
"За что такие муки"? думает Марья Константиновна с болью в сердце.
-- Нет ли у вас рожка? -- спрашивает она: -- можно бы вскипятить коровьего молока, хотя это и не совсем хорошо для такого крошки...
-- Какие у нас рожки, Владычица!.. -- стонет баба.
У них нет рожков. У них нет ничего, кроме нужды, такой нужды, что брезгуешь присесть, да вот этого ребячьего визга, который сверлит уши, как буравом. "Ах, Финогеша, Финогеша", думает дьяконица с влагою на глазах.
-- Вот что, -- поспешно говорит она: -- я его сейчас покормлю грудью.
-- Ой? -- с недоумением вскрикивает баба.
-- Да конечно же! Ведь этого же нельзя, чтоб ребенок умер с голода. А у меня молока, слава Богу, Саввушке хватит...