Она поспешно расстегивает ситцевый лифчик, привычным движением плеча высвобаживает грудь и, прикрыв ее шубкою берет к себе плачущего Финогешу.
В избе делается тихо. Крики не сверлят больше ушей, тельце ребенка не содрогается от болей. У полной и белой груди слышится счастливое посапыванье, видны отуманенные глазки и свернутый в трубочку розовый язычок. Финогеша зарывает свое личико в грудь. Марья Константиновна сидит, притихшая и склонив голову, глядит на ребенка, а все ее лицо освещено тихим и безмятежным счастьем. Она слегка покачивает его почти инстинктивными движениями.
-- У меня молока ужас сколько, -- шепотом сообщает она бабе с фиолетовыми подглазниками: -- ежели я с час не покормлю, в рубашку стекает. Видишь, сытехонек!
И она с ласковою гордостью кивает головою на Финогешу.
Когда нужно уходить, дьяконица долго не находит своего платка и еще чего-то. Она заглядывает во все углы и совсем не гладит на Финогешу. Наконец, она говорит:
-- А я вот что надумала. Я Финогешу к себе на ночь возьму. Его надо будет еще покормить ночью.
-- Ой? -- вскрикивает с недоумением баба.
-- Да конечно же. Я своему четыре раза в ночь грудь даю. Меньше этого нельзя.
И она уносит с собою Финогешу, прикрытого у ее благодатной груди беличьею шубкою. На улице ее догоняет баба; она плаксиво хнычет носом, припадает лбом к снегу и долго бормочет что-то непонятное на неизвестном наречии. Кажется, она благодарит Марью Константиновну.
Между тем, дьяконица приносит Финогешу к себе в теплую спальню. Дьякона все еще нет. Она кладет ребенка к себе на постель и думает: