-- Знайте же, -- едва перевел он дыхание, -- знайте же, что вы меня до этого довели! Вы, вы!
-- Не отпирайтесь! -- повысил он голос, -- не отпирайтесь! Вы -- смерть, яд! Вокруг вас, как вокруг Пушкинского анчара, вся окрестность на три версты в окружности вымирает! Вы -- зараза! И я питался вашими соками двадцать два года,
-- Не отпирайтесь! -- снова крикнул он в бешенстве.
-- Всю жизнь вы меня измором морили, -- продолжал он осипшим голосом, -- всю жизнь! И ваши законы природы всю жизнь из меня жилы мотали; и вымотали, вымотали, наконец! Радуйтесь!
Степа на минуту закрыл лицо руками и вновь оторвал их, еще ближе придвинувшись к отцу. Он ждал с его стороны какого-нибудь слова, намека, жеста, но тот упорно безмолвствовал, насмешливо поглядывая в самые глаза сына.
-- Молчите? -- проговорил Степа укоризненно. -- Молчите? Отмолчаться хотите!
-- А помните, -- помните, -- понизил он голос до шепота, -- как вы меня на Липовецкой ярмарке законам природы учили? Помните? Мне шестнадцать лет тогда было, и вы уж заражать меня начали. Вы меня обвешивать тогда учили, -- склонился он к самому лицу отца, -- обвешивать!
Степа вновь на минуту замолчал; ему показалось, что краска стыда залила все лицо старика и даже кожу его головы под поредевшими седыми волосами.
-- Но я не заразился вконец, -- продолжал Степа, -- не заразился. Она меня спасла! Она -- святая, непорочная, нездешняя! -- вскрикнул Степа, с просветлевшим лицом и простирая руки вверх.
-- И вам это спасение мое обидней всего показалось, -- снова перешел он в шепот, -- и тогда вы вот к какой уловке прибегли, вот к какой уловке!