Сын замолчал, измерил отца с головы до ног негодующим взором, прошелся по комнате и остановился перед отцом вновь.
-- Ведь я знаю, -- выкрикнул он осиплым голосом, -- знаю, что это ты мне нынче утром с Дашей письмо подослал. Ты нарочно своей воровской рукою почерк ее подделал и о бритве мне намекнул. Нарочно! Ты обманщик! Ты дышишь обманом, и без обмана тебе так же трудно, как рыбе на сухом берегу.
-- Ты и сына обмануть хотел, -- кричал он в бешенстве, дрожа всем телом, -- единственного сына, потому что он против законов природы идти хотел, а для тебя это хуже смерти. Ты сыноубийца! -- выкрикнул Степа, задыхаясь и потрясая кулаками.
Он замолк; на пороге его комнаты внезапно появилась горничная.
-- Что это вы, Степан Васильич, озоруете? -- сказала она. -- Батюшка жалуется: спать, говорит, не дает. Или, говорит, он мадеры насосался.
И она ушла. Степа бессильно опустился на стул.
"Так вот оно что, -- подумал он с ужасом, -- стало быть, правда, не он письмо-то писал, не он, а она!"
-- Стало быть, правда, она придет. Или я к ней пойду? А? -- шептал он бледными губами.
-- Что же мне теперь, братцы мои, делать-то? -- повторял он в десятый раз осторожным шепотом. -- И он в недоумении разводил руками. Жалкая улыбка бродила порой по его губам. Он неподвижно сидел на своей постели, уцепившись за ее края, внимательно вглядывался в тусклый полумрак комнаты и иногда порывался что-то сказать.
Но тотчас же он как будто принимал чей-то строгий наказ, и тогда он грозил самому себе пальцем и шептал: