-- Врешь! -- крикнул он исступленно. -- Я -- против Рима. Это ты за Рим! Я с первосвященниками и синедрионом! Я за Иерусалим!
Он весь задергался, волнуясь.
-- У синедриона бельма на всех глазах! -- горько воскликнул Фома. -- Сегодня он распнет Царя иудейского, а завтра -- весь Иерусалим и всю Иудею! Иуда, Иуда! -- стоном вырвалось у Фомы. -- Зачем ты это сделал? Зачем?
Он хрустнул пальцами рук, и из его выпуклых глаз вдруг покатились слезы.
Иуда совсем прилип к стене и потерянно, сквозь спазмы в горле, зашептал:
-- Я хотел с синедрионом. Я хотел за Иерусалим... Я -- верный сын Галилеи... Я -- не ветошка в руках римского легионера...
И глубокие складки бегали поперек его втянувшихся щек. И эти судороги мук Фома принял почему-то за едкий смех.
-- Собака! -- завопил он, не помня себя. -- Собака!
Кистью правой руки он ухватил Иуду за локоть левой и, напирал на него всей грудью, грузно бросил его наземь.
-- Вот!